Глава 27

Интерлюдия

Ливадия

К вечеру государь устал настолько, что едва держался на ногах. За обедом удалось съесть несколько ложек бульона, однако теперь мутило даже от воды. Когда доложили о Черевине, он велел немедля впустить его, а камердинера отправил в соседнюю комнату.

Черевин вошёл с папкой под мышкой, поклонился, затем прошёл к столу.

— Что случилось? — спросил Александр, заметив, что Черевин не спешит начинать.

— Ваше Величество, вынужден сообщить неприятное, — смело встретив взор государя, заговорил тот. — Я приказал проследить за Ланским, — и положил папку на стол. — После аудиенции у вас он посетил великую княгиню Елизавету Фёдоровну, а затем заехал в гостиницу и оттуда отправился к великой княгине Марии Павловне.

Александр помолчал, прежде чем спросить.

— Почему ты отдал приказ о слежке? Не доверяешь своему человеку?

— Поручение было секретным и то, как он мне обо всём доложил, его бледное лицо, немного нервные пальцы… Всё это не является, конечно, доказательством предательства, но своей интуиции я привык доверять. И, чтобы быть уверенным, что он меня не предал, распорядился понаблюдать за ним, — сдержанно ответил Черевин.

— Удалось выяснить, о чём он говорил с великими княгинями?

— Этого не знаю, Ваше Величество. Могу вызвать Ланского и допросить.

Александр прикрыл горящие огнём веки, и несколько секунд сидел неподвижно, пережидая приступ тошноты и пытаясь сосредоточиться.

— Позови Марию Павловну. Сейчас же, — распорядился в итоге он, совладав со слабостью. — Передай, что жду по срочному делу.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — поклонился Черевин.

— И сам далеко не уходи, ты мне ещё понадобишься.

Ждать Марию Павловну долго не пришлось. Вскоре объявили её приход, и двери распахнулись, впуская великую княгиню. Мария Павловна, с трудом удерживая тревогу, вошла в кабинет императора и присела в почтительном реверансе.

— Александр Александрович, как вы себя чувствуете? — спросила она, когда ей позволили подняться.

— Садись, — вместо ответа император кивнул на кресло напротив своего. Дождавшись, когда она сядет на самый краешек и чинно сложит ладони на коленях, продолжил: — Зачем к тебе приезжал Ланской?

Мария Павловна заговорила не сразу.

— Просил заступничества, поскольку боится обвинений в неверном докладе, — ответила она, стараясь не показать, как всё внутри буквально обдало холодом. — Я хотела сперва разобраться, чем вызваны его опасения.

— Мария Павловна, не юли. У меня нет времени на ваши игры, — Александр даже голоса не повысил, а Великую княжну будто ударили. — Говори всё, что знаешь, — потребовал он. — Если мне придётся узнавать правду у Ланского, Владимир объяснит тебе, почему ваша семья больше не сможет оставаться при дворе.

Она, сглотнув, выпрямилась.

— Я не давала ему распоряжений относительно доклада, Ваше Величество, — поспешно выдохнула она, отказавшись от домашнего обращения. — Он пришёл ко мне после доклада вам. Принёс перевод заключения немецкого врача, который утаил от вас.

— Где этот перевод сейчас? — спросил Александр.

— В сейфе.

— Мой человек поедет с тобой, отдашь ему. А теперь скажи, что в том заключении.

Великая княжна, прекрасно понимая, что всё может плохо кончится для неё и Владимира, рассказала всё без утайки.

— Кто приказал Ланскому это сделать? — перебил её Александр.

— Елизавета Фёдоровна.

— Подлинник я так понимаю он вручил ей. И она, вероятно, уже уничтожила его… Владимир и Сергей знают обо всём этом?

— Мужу я ничего не говорила, Ваше Величество. О Сергее Александровиче утверждать не могу, — отозвалась она. — Ланской говорил, что Елизавета Фёдоровна обещала похлопотать за его сына о месте в канцелярии московского генерал-губернатора.

— Значит так… — государь помолчал, взвешивая то, что собирался сделать. — Ни мужу, ни Сергею ни слова, как и Элле. О сегодняшнем вызове тоже молчи.

— Разумеется, Ваше Величество, — женщина встала и присела в реверансе, ожидая позволения уйти.

— Если Ланской придёт снова, веди себя как ни в чём не бывало, — добавил император. — Ступай.

Александр дождался, пока за ней закроется дверь, и позвонил в колокольчик.

— Пошли с ней своего человека, пусть привезёт мне бумаги.

Черевин поклонился и отправился выполнять поручение. Вернулся полчаса спустя с переводом врачебного письма. Александр прочитал документ дважды.

— Ланского задержать? — негромко спросил Черевин, тоже ознакомившись с содержанием.

— Пока оставь. Следи, чтобы никуда не уехал. И свяжись с немецким врачом, пусть подтвердит свои слова, — распорядился Александр. — Сядь, Петя.

— Нужно поговорить с наследником, — предложил Черевин, сев. — Теперь у вас есть ответ врача, и он увидит, что опасность существует.

— Он увидит, что опасность допускают. Подумает, что я хочу разрушить его счастье из-за предположений. — Александр с трудом переменил положение затёкшей ноги. — Он любит её много лет. Думаешь, после этого письма откажется от Алисы?

— Вы можете запретить брак, Ваше Величество, — напомнил Черевин.

— А после моей смерти он запрет отменит.

Пётр Александрович промолчал, с горечью глядя на государя. Тот, кто прежде гнул подковы голыми руками, теперь с трудом поднимал стакан с водой. Александр смотрел на лежавшие перед ним бумаги и не заметил печали в глазах верного ему человека.

О женитьбе сына было решено ещё весной, когда он полагал, что проживёт достаточно, чтобы помочь Ники освоиться с делами. Теперь же всё переменилось, и он чувствовал, нет, знал, что его конец близок.

— У меня нет времени, чтобы его переубедить, — медленно проговорил государь. — Нужно успеть всё сделать, пока я жив, — и посмотрел в глаза старому другу.

Черевин терпеливо ждал продолжения и то, что он услышал, потрясло его настолько, что он не сразу нашёлся с ответом.

* * *

Петербург

Александра Громова-Оболенская

Дом, как много в этом слове!

Мотя уже ждала нас на крыльце:

— Сашенька, голубушка моя!

Я подошла к ней и крепко обняла, а она затараторила без передышки: хорошо ли доехали, не продрогли ли в поезде, отчего не прислали телеграмму с вокзала, она бы велела подать экипаж.

— Да дай же ей ответить, — вмешался дядя, появляясь в дверях. — Сашенька, с приездом! Пётр, проходи, этот дом отныне и твой тоже.

Но няня и не думала меня отпустить.

— Сейчас, Михаил Константинович, успеете наговориться! Мне сперва поглядеть надо, как они тут мою девочку берегли. Вижу-вижу, щёчки вон наела, хоть на человека стала похожа. А то уезжала, одни глаза на бледном лице.

— Матрёна Ильинична, я жену исправно кормил, — заверил Пётр, слегка улыбаясь.

— Вижу, Пётр Ильич. За то вам спасибо.

Вскоре мы все перебрались в дом, я сменила платье и прошла в столовую, где собрались домочадцы. За вкусным обедом я рассказывала про наше с Петей путешествие и с удовольствием ответила на вопросы.

Сегодня ещё можно было ничего не делать. Странно, возвращаться в рабочую колею мне как-то не хотелось… Да уж, длительный отдых, оказывается, взращивает лень.

Узнав все новости от дяди, мы с мужем отправились на набережную, чтобы побыть наедине.

На следующее утро, сразу после завтрака, я отправилась в бюро, а Пётр поехал в свою контору, у него тоже накопились дела за время отсутствия.

В приёмной на Тринадцатой уже топили печь. Конторский мальчишка при виде меня вскочил так поспешно, что ударился коленом о столешницу и ойкнул от прострелившей боли.

Тут дверь кабинета Степаниды распахнулась, и к нам вышла Кузьминична, держа в руках какие-то папки.

— Сашенька! — ахнула она, замерев. — А мы тебя раньше завтрашнего дня и не ждали! — улыбка на её губах расцвела сама собой.

— Соскучилась по вам и немного по работе, — ответила я, подходя к ней, чтобы обнять.

— Немного по работе? — удивилась женщина. — Мою Сашеньку подменили? Не узнаю! — рассмеялась она.

Передав папки работнику, она провела меня у себе. Я села за стол, по центру которого стояла ваза с красивыми осенними цветами. Степанида взяла из шкафа стопку бумаг и положила передо мной.

Вздохнув, взяла самый верхний и углубилась в изучение.

Зимин подготовил пояснения к проекту Морозовской лечебницы в Москве. Из Риги пришла смета на дополнительный корпус…

— И ещё Костович прислал записку, — Степанида подала небольшой конверт. — Вчера доставили. Велел передать тебе, как только появишься.

Я вынула лист и прочитала: «Двигатель для экипажа закончен, испытан под нагрузкой. Лейтнер обещался быть пятого октября и привезти колёса».

— Сегодня пятое, значит, Александр Александрович сейчас на заводе! — подскочила я, готовая сорваться с места.

— Куда собралась⁈ — Кузьминична преградила мне дорогу, уперев кулаки в покатые бока. — Сперва подпиши распоряжения. Без твоей подписи деньги не выдадут.

Тоскливо вздохнув, я снова села и взялась за перо.

* * *

Лейтнер нашёлся возле верстака, на котором лежало колесо. Мужчина стоял без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, со сползшими на кончик носа очками. Костович замер рядом с ним и с явным удовольствием наблюдал за тем, как гость что-то доказывает механику.

Первым заметил меня Огнеслав Степанович.

— Вернулись! — воскликнул он, вынув трубку изо рта. — Ну, Александра Николаевна, идите сюда, смотрите, чем мы занимались, пока вы по заграницам ездили да пиво пили, эх…

— Добрый день, господа, — улыбнулась я, передавая Макару накидку с перчатками. — И не пиво, Огнеслав Степанович, а вино, — на мою фразу тот лишь весело хмыкнул. — Александр Александрович, благодарю, что приехали, — и протянула руку Лейтнеру.

— После ваших чертежей я всё равно ни о чём другом думать не мог, — признался он, аккуратно пожимая мою ладонь. — Привёз первые колёса. Но сперва, полагаю, нам покажут двигатель?

— Непременно покажут! — подтвердил Костович и повёл нас к стенду.

На раме стоял невысокий мотор. Под тёмными чугунными цилиндрами серебрился алюминиевый картер, а начищенные медные трубки загадочно поблёскивали в свете цеховых окон. Двигатель стал намного компактнее своего старшего брата и выглядел настолько ладно, что я невольно залюбовалась им.

Обойдя стенд, присела, чтобы рассмотреть крепления.

— Он ведь подойдёт для нашей «Победы»?

— Да. Диаметр цилиндра сто миллиметров, ход поршня сто двадцать. — Костович подал мне лист с размерами. — Четыре цилиндра. Рабочий объём можете сосчитать сами.

Я прикинула. Площадь круга, умноженная на ход и на четыре. Выходило чуть меньше трёх и восьми десятых литра.

— Вес?

— Десять пудов с маховиком и испарителем, без воды и бака. Взвешивали целиком.

Я записала число. На двигатель уходила пятая часть всей массы, отведённой на экипаж с пассажирами, поэтому раму и кузов предстояло считать особенно тщательно.

Лейтнер тем временем осматривал расположение цилиндров.

— Низко поставим. Это хорошо, — заметил он, сверившись с рисунком рамы. — Только до клапанов подлезать придётся сбоку.

— Крышки съёмные, и каждый цилиндр можно заменить отдельно, — пояснил Костович. — Снимите, когда понадобится, а картер на раме останется. Сначала я ещё хотел его облегчить, но после литья и расточки передумал. Сэкономишь фунт, потеряешь жёсткость.

Огнеслав Степанович снял небольшой щиток и показал зубчатую передачу.

— Кулачковый вал вращается вдвое медленнее коленчатого. Кулачки поднимают выпускные клапаны. Впускные открываются от разрежения, пружины возвращают их на место.

Я мысленно прошла по цепочке от кулачков через тяги к коромыслам. За два оборота поршень успеет втянуть смесь, сжать её, принять рабочий ход и вытолкнуть отработавшие газы. При четырёх цилиндрах вспышки будут чередоваться через каждые пол-оборота коленчатого вала, оттого и маховик здесь легче, чем у одноцилиндровой машины той же мощности.

— А испаритель? — я выпрямилась и указала на закрытый корпус.

— Здесь всё, как положено. Заслонка открывается сама, когда мотор прогреется, — отозвался Костович и подозвал Тимофея. — Дай запасную пластинку.

Механик принёс узкую изогнутую полоску с рычажком. Сталь и латунь были соединены твёрдым серебряным припоем.

— Латунь при нагревании удлинится сильнее, пластинка изогнётся и откроет обход выхлопным газам. Горячую часть разгрузим, а испаритель продолжит получать столько тепла, сколько требуется, — пояснил Огнеслав Степанович, показывая ход рычага больше для Лейтнера, чем для меня. — После прогрева кран настроим один раз. Вчера пять часов гоняли, к заслонке никто не подходил.

— Под нагрузкой?

— Под полной. И топлива израсходовали четыре килограмма с небольшим за час. Запись покажу.

Он вернул пластинку Тимофею и провёл нас к другой стороне стенда.

— А бочку убрали? — спросила я, заметив медный охладитель.

— Для машины пришлось придумать кое-что получше, — Костович указал на вентилятор. — На дороге воду будет охлаждать встречный воздух, а при медленной езде поможет крыльчатка, которую вращает двигатель через ремень. За всё испытание вода держалась около шестидесяти четырёх по Реомюру и до кипения так и не дошла.

Я рассмотрела просветы между медными пластинами. Они увеличивали поверхность охлаждения, а вентилятор протягивал воздух через промежутки. Паяли всё вручную, и припой местами наплывал.

Тимофей же начал готовить мотор к пуску. Проверил маслёнки, налил масло в маленькие стеклянные стаканчики и отрегулировал подачу. Другой рабочий прогревал испаритель паяльной лампой.

На полке возле стенда стоял ящик с электрической батареей. От него провода шли к катушке и контактам зажигания. В нужный момент механизм размыкал контакты внутри цилиндра, и искра воспламеняла сжатую смесь.

Мы вместе с Лейтнером отошли подальше.

Тимофей провернул вал. После нескольких оборотов двигатель подхватил, замер на мгновение и заработал частыми ударами. Механик снял пусковую рукоять. Костович дождался прогрева, велел погасить лампу и отрегулировал подачу смеси.

— Сколько сил получили? — поинтересовалась я у Огнеслава Степановича.

Он указал на приспособление у свободного конца вала. На отдельном тормозном барабане сидели деревянные колодки, стянутые винтами. От них отходил длинный рычаг, упиравшийся концом в площадку весов. Когда вращающийся барабан увлекал колодки за собой, рычаг давил на весы и удерживал тормоз от поворота.

— Тормоз Прони? — спросила я, рассматривая колодки.

— Он самый. Сейчас сами увидите, — Костович проверил положение рычага. — От оси вала до точки опоры на весах один метр. Собственный вес приспособления уравновешен. Показание получим чистое.

Тимофей добавил подачу, а Огнеслав Степанович начал стягивать колодки. Звук двигателя изменился. На барабан пустили воду, которая стекала в подставленный лоток.

Лейтнер взял счётчик оборотов, а я достала часы.

Двигатель удержал ход.

Когда закончили замер, Лейтнер назвал число. Я, убрав часы, открыла блокнот и зафиксировала все данные.

Шестьсот оборотов за минуту. Двенадцать килограммов усилия на метровом плече. Помножив усилие на метровое плечо, на число оборотов и на двойное пи, разделила результат на четыре тысячи пятьсот. Получилось десять лошадиных сил с небольшой прибавкой.

— Десять на валу, — сказала я.

Костович довольно разулыбался.

Лейтнер ещё раз проверил обороты. Результат изменился на несколько единиц, но в пределах погрешности вывод остался прежним.

— Для пятидесяти пудов должно хватить, — признал он. — Если не растеряем в передаче.

— Потому я и не требую от первого экипажа полёта, — ответила я. — Двадцать пять вёрст в час по хорошей дороге меня вполне устроят.

— Вот только, Александра Николаевна, — хмыкнул Александр Александрович, — дороги у нас, как бы мягче выразиться…

— Их нет, одни направления, — улыбнулась я, а мужчины, переглянувшись, расхохотались.

— Вот уж метко подмечено! — хлопнул себя по бокам Костович.

Мы отошли от стенда к чертежам, пока Тимофей продолжал записывать показания. Огнеслав Степанович подозвал второго механика и велел следить за водой и маслом.

На схеме передачи за маховиком стояла конусная фрикционная муфта. Один конус входил в другой, а кожаная обкладка передавала вращение за счёт трения. Дальше шли три передних передачи и задний ход, а от промежуточного вала с дифференциалом к ведущим колёсам тянулись цепи.

— Когда экипаж стоит, двигатель должен продолжать работать, — пояснил Костович, показывая привод муфты. — Разъединили, выбрали передачу и прижали постепенно. Иначе при трогании либо заглушите мотор, либо ударите по зубьям.

От чертежей передачи мы вернулись к верстаку, где лежало колесо, одно из тех, что привёз Лейтнер. Александр Александрович вынул из кожаной папки исчерченный лист и положил рядом.

— С вашими колёсами больше всего пришлось повозиться при сборке, — заговорил он. — Пока натянули спицы, пока выправили обод… Для опытного экипажа такая работа допустима, но я задумался, во что она обойдётся при большом заказе.

— Вы нашли способ упростить сборку? — заинтересовалась я.

— Есть предложение, — кивнул он и вынул ещё один чертёж. — Хочу попробовать стальной диск вместо спиц.

На рисунке колесо было показано сбоку и в разрезе. От ступицы к ободу расходилась сплошная стенка, выгнутая неглубокой чашей.

Я даже дыхание затаила, глядя на вполне привычные очертания автомобильного диска. Повернувшись к Александру Александровичу, с интересом на него посмотрела. Вот как… Он сам дошёл до такого решения. Впрочем, вполне ожидаемо, все эти люди, которых я собрала, были гениями, никак не меньше.

— Формовать под прессом? — уточнила я.

— Да. Из листовой стали, достаточно мягкой, чтобы при вытяжке не пошли трещины. — Лейтнер ткнул в разрез колеса. — Возле ступицы потребуется усиление, а обод изготовим отдельно и приклепаем. Форму я пока наметил, размеры ещё предстоит рассчитать.

Костович взял чертёж и поднёс ближе к свету.

— Однако ж… Пресс вам понадобится изрядный. И штамп за спасибо не сделают.

— Потому и хотел поговорить с Александрой Николаевной, — отозвался Лейтнер. — Такое оборудование должно быть занято постоянно. Предлагаю выпускать колёса и для конных экипажей, чтобы готовыми продавать их мастерским.

— Полагаете, мастерские согласятся такое купить? — уточнила я. — У них ведь давно свои, привычные им материалы.

— Я постараюсь всё выяснить. В Риге у меня есть несколько знакомых владельцев экипажных заведений, вот с ними я и намерен поговорить сразу по возвращении. Узнаю, какие размеры нужны чаще всего, сколько они тратят на изготовление колеса. Тогда смогу сравнить с нашей предполагаемой ценой.

Он забрал у Костовича чертёж и положил передо мной.

— Начать можно с одного размера для городских пролёток. Изготовим несколько образцов со сплошными резиновыми бандажами и предложим испытать. Если колесо окажется годным и получим заказы, посчитаем, когда окупится собственное оборудование.

— А для «Победы» вы тоже хотите сделать дисковые?

Лейтнер задумчиво потёр подбородок.

— Со временем, возможно. Но сначала проверим привезённые колёса, которые были изготовлены по вашим чертежам, со спицами и пневматическими шинами. Мне самому хочется узнать, как они выдержат нагрузку. Дисковое пока существует только на бумаге.

— Значит, сплошную резину вы предлагаете только для конных экипажей?

— Да. Там покупателю не придётся осваивать ремонт камер и следить за давлением, — пояснил Лейтнер. — А пневматические шины испытаем на вашей машине.

— Зато изношенный бандаж всё равно придётся менять, — вмешался Костович. — Вы об этом подумали?

— Крепление сделаем разборным, чтобы менять только резину, а диск служил дальше. Но, повторюсь, всё это нужно проверить на образцах.

Я вернулась к рисунку обода.

— Тогда о поставке сменных бандажей с резиновой мануфактурой следует договориться заранее. Покупатель должен знать, где их заказать и сколько будет стоить замена.

Александр Александрович сделал пометку на полях своего чертежа.

— Узнаю вместе с ценой первой партии.

— Подготовьте ещё смету для Степаниды Кузьминичны. Отдельно на опытные колёса и отдельно на серийный выпуск. И узнайте, кто возьмётся за первые диски.

— Как только вернусь в Ригу, займусь и этим, — пообещал он.

Я кивнула, с трудом удержавшись, чтобы не потереть ладони друг о друга. Ещё один большой шаг к задуманному сделан…