Глава 29

Интерлюдия

Ливадия. 19 октября 1894 года

— Закрой дверь, Ники.

Николай подошёл к отцу, который после нескольких часов сна выглядел бодрее, однако говорить ему по-прежнему приходилось с остановками. На стуле возле кровати лежал сложенный шерстяной плед, рядом поставили стакан с водой и небольшую склянку.

— Может быть, позвать мамá? — предложил наследник, придвигая кресло.

— Позже. Возьми конверт со столика.

Николай протянул руку к бумагам. На конверте не было ни печати, ни адреса, только несколько слов, написанных рукой Черевина.

— Прочти.

Сначала Николай просматривал строки быстро, ожидая очередной записки о делах, которыми ему теперь приходилось заниматься вместо отца. Затем остановился, вернулся к началу и медленно сел.

Александр ждал. Дыхание сопровождалось негромким свистом, и Николай несколько раз поднимал голову, но отец всякий раз показывал на письмо.

— Это про Аликс? — хмуро спросил наследник, дочитав.

— Про её семью и про ваших будущих детей.

— Но здесь не написано, что больна она сама.

— Потому что этого никто не утверждает.

— Тогда я не понимаю…

— Понимаешь, — перебил Александр и закашлялся. Сын встал и шагнул к нему, помог приподняться и поднёс стакан. Государь сделал глоток, переждал приступ и продолжил: — Женщина может быть здоровой, но передать своему сыну такую болезнь. Эта хворь не лечится, от неё его не уберегут ни врачи, ни вся наша охрана. Ты прочёл про Леопольда? Про её брата?

— Мне известно, что Фридрих погиб после падения.

— Другой ребёнок мог бы перенести такое падение. Он умер от кровоизлияния. И этим случаем дело не ограничивается.

Николай снова посмотрел на ровные строчки письма.

— Кто это прислал?

— Немецкий врач, к которому обратились по моему поручению. Он подтвердил свой прежний ответ. Все сведения проверили.

— Мне об этом ничего не говорили, — произнёс Николай, и Александр услышал в его голосе обиду. — Ты благословил нас. Всё уже решено.

— Я дал согласие, не зная того, что знаю теперь. Когда началась проверка, меня сначала заверили, будто опасения беспочвенны.

— А потом?

— Выяснилось, что важное письмо от меня скрыли.

— Кто? — Николай ошеломлённо поднял глаза.

— Это неважно. Сейчас речь о тебе, Ники. О тебе и Аликс. С людьми, которые сочли себя вправе решать за меня, я поговорил.

— Аликс об этом знала?

— О моей проверке — нет. Про родных, скорее всего, знает. Но, полагаю, она не понимает, что может родить больного наследника. Либо же считает, что её эта беда никак не коснётся. Все мы верим в свою неприкосновенность… До поры до времени.

Николай сложил письмо, однако в конверт не убрал.

— Врачи могут ошибаться.

— Могут.

— У нас могут родиться здоровые дети.

— Могут, — согласился Александр. — Это как в рулетку, Ники. Только ставка слишком высока, а именно: жизнь твоего сына, всех твоих сыновей.

За дверью послышались шаги, Николай прислушался, надеясь, что отца сейчас позовут врачи, что разговор придётся отложить, а за несколько часов он найдёт опровержения, чтобы доказать, что отцу донесли неверно.

Александр заметил, куда он смотрит.

— И не думай, что сюда кто-то войдёт. Пока мы с тобой всё не обсудим, нас не потревожат. Сядь ближе.

Наследник переставил кресло. Отец взял его за запястье. Пальцы, когда-то тяжёлые и сильные, теперь были слабыми. Николай накрыл их своей ладонью.

— Я не хочу, чтобы ты однажды стоял у постели собственного ребёнка и, зная, что тебя предупредили, ничего не сделал, — проговорил государь. — Не хочу, чтобы ты каждый день просыпался с мыслью, всё ли будет хорошо с твоим сыном во время прогулки по парку.

— Я не…

— Дослушай. Я знаю, как ты её любишь. И она тебя любит. Оттого мне и трудно всё это говорить.

Николай отвернулся к окну. Сквозь незадёрнутую штору был виден осенний парк, освещённый солнцем. День обещал быть тёплым, и утром он собирался пройти с Аликс к морю…

— Ты просишь меня отказаться от неё? — негромко спросил он. Николай пытался разозлиться, вспылить, но, глядя на отца, почему-то не получалось.

— Да.

Ответ прозвучал настолько просто, что Николай вздрогнул.

— Скоро ты будешь принимать решения без меня. И никто уже не запретит тебе поступать, как захочется. Поэтому я прошу сейчас. Не женись на Аликс.

— Ты считаешь, я смогу забыть её? — глухо проговорил наследник.

— Я этого не требую.

— А жить с другой, думая о ней? — Николай поднялся, дошёл до окна, развернулся и посмотрел на отца.

— Решать тебе, сын, — видя упрямо поджатые губы, только и мог сказать Александр.

* * *

Аликс пришла после полудня. Её предупредили, что государь хочет видеть её одну. Принцесса вошла в покои императора и остановилась, ожидая, пока камердинер поправит больному подушки.

Александр попросил подать ей стул и дождался, когда слуга выйдет.

— Садитесь, дитя моё.

Он говорил по-английски медленнее обычного. Аликс села и положила сцепленные руки на колени.

— Ники сказал, что вы хотели поговорить со мной, Ваше Величество.

— Да. О том, что касается вашего брака.

Она удивлённо вскинула голову, явно ничего не понимая.

Александр молча указал на конверт. Принцесса взяла письмо, и он наблюдал, как меняется её лицо по мере чтения. Дочитав, она не сдержалась и прижала дрожащие пальцы к губам.

— Но я никогда не страдала кровотечениями. Ни разу… — прошептала она, чуть успокоившись.

— Я знаю. Врач пишет, что женщина может оставаться здоровой, но опасность при этом сохраняется для её детей мужского пола.

— Ники уже видел это письмо? — всё внутри неё сопротивлялось прочитанному.

— Да.

Принцесса выпрямилась. Конверт соскользнул с её колен на ковёр, но она и не заметила.

— Что он сказал? Вы запретили ему жениться на мне? — Голос задрожал, она едва сдерживала гнев и обиду.

— Я попросил его отказаться от брака.

— Из-за того, чего может и не случиться.

— Да. И я обязан был обсудить то же самое вместе с вами.

Аликс посмотрела на лежащее у ног письмо, пытаясь собраться с мыслями.

— Я так отчаянно молилась, чтобы он получил ваше согласие. Мы столько ждали… Если бы я знала…

Она подняла на него глаза, и Александр увидел, как покатились по алебастровым щекам горячие слёзы, которые принцесса всё же не удержала.

— Если вы любите Николая, откажитесь от этого брака.

Аликс дёрнулась, как от пощёчины.

— Вы хотите, чтобы я сама сказала ему, что больше его не люблю?

— А это вы уже решите сами…

* * *

Александра

Двадцатого октября мы со Степанидой разбирали счёт за столярные работы, когда зазвонили колокола. Поначалу я не обратила внимания. В Петербурге постоянно звонили, и церковные службы давно сделались частью привычного городского шума. Но Степанида вдруг замерла, вскинула голову и прислушалась. К мерным ударам присоединился другой колокол, затем ещё один.

— Неужели… — начала Степанида и замолчала.

В дверь постучали и в кабинет шагнул Макар:

— Государь скончался, Александра Николаевна. Пришла телеграмма из Ливадии.

Степанида перекрестилась и тихо зашептала молитву.

— Когда? — спросила я, поднимаясь.

— Сегодня, в два часа пятнадцать минут пополудни.

Двадцатое октября. Первое ноября по новому стилю.

— На сегодня закончим, — сказала я Кузьминичне. — Только расчёт с мастерами не откладывай, пожалуйста. Людям нужно заплатить.

— Я распоряжусь, — откликнулась Степанида.

Я кивнула и, положив документы в свою папку, пошла на выход. Проходя мимо чертёжной, заглянула в приоткрытую дверь. Мои архитекторы замерли на своих местах и слушали колокольный звон. Я задержалась возле двери, не зная, следует ли что-нибудь произнести, но решила ничего не говорить и поехала домой.

На Литейном Мотя встретила меня с заплаканными глазами.

— Слыхала, Сашенька?

Я обняла её. Она на мгновение прижалась ко мне, затем отстранилась и принялась снимать с меня накидку, шмыгая носом.

Вскоре приехал Пётр. Мы долго сидели в кабинете. Ангара устроилась у наших ног и время от времени поднимала голову, когда с улицы доносился колокольный звон.

— Я всё думаю о его семье, — проговорил муж. — О Марии Фёдоровне и о Николае Александровиче. Одно дело понимать, что близкий человек умирает, другое — потерять.

До сих пор Александр III оставался для меня государем из учебника, пусть даже его решение позволило мне получить заветный диплом, а сейчас я впервые ощутила, что этот человек жил, дышал этим воздухом, правил огромной страной.

— Хочу заказать панихиду, — решила я. — В нашем приходе.

— Утром узнаю, к которому часу можно, — согласился Петя.

На следующий день город начал одеваться в траур. На фасадах появились чёрные полотнища, у вывешенных портретов государя прикрепляли креповые ленты. Из витрин исчезло всё яркое. Возле газетных листов толпились люди, некоторые читали вслух тем, кто не мог протиснуться ближе.

Новое имя государя непривычно звучало в молитвах. Николай Александрович стал императором. Несколько дней назад в газетах сообщили, что напавшего на него всё же разыскали и тот погиб при задержании… И никаких деталей.

Столица выглядела мрачно даже под лучами солнца. Через пару дней я прочитала короткую заметку в свежем выпуске «Нового времени», из которой следовало, что принцесса Алиса после окончания печальных церемоний намерена возвратиться в Дармштадт.

За обедом уточнила у Петра, что бы это могло значить.

— Пока слышны одни предположения, — ответил он. — Полагаю, сейчас им всем требуется время.

Я не стала продолжать расспросы. Дата смерти Александра совпала с известной мне историей, а дальнейшее уже вызывало вопросы, на которые ответить было некому.

* * *

В бюро я вернулась после панихиды. Степанида ждала меня в кабинете.

— Варвара Алексеевна прислала записку, будет у нас завтра.

— Хорошо. Что ещё?

— Владелец дома на Васильевском просит сделать парадную лестницу шире и добавить просторную площадку между маршами.

Я едва слышно фыркнула и сняла перчатки.

— Фомин объяснил, что тогда придётся уменьшить соседние комнаты?

— Объяснил. Заказчик сначала согласился, а вчера потребовал ухитриться расширить лестницу так, чтобы сохранить комнаты в прежних размерах.

— Да уж… Пригласи его вместе с женой, сама поговорю с ними.

Мы сели за стол. Она рассказывала о полученных письмах, я отмечала, кому ответить немедленно, а с кем можно встретиться и попозже.

Когда на следующий день приехала Морозова, я уже успела побывать на стройке и привезла несколько замечаний. Варвара Алексеевна выслушала доклад, потребовала показать изменения в расходах. Затем обсудили вопросы отопления, доставку материалов и сроки. Варвара Алексеевна и не думала останавливать работы из-за траура, и, если честно, мне это было на руку. Вскоре совещание подошло к концу, и заказчица засобиралась. Но прежде чем уйти, она вдруг повернула ко мне лист с изображением шкафа для белья.

— Это тоже ваша работа?

— Да, — улыбнулась я.

— Мне нравится, выглядит непривычно, но… Разумно, что ли. И тем не менее, пусть ваши люди покажут образец старшей сестре. В чертеже всё может быть превосходно, а в работе выяснится, что полки слишком глубоки.

— Так и поступим.

— Я оплачу, сколько нужно, только сделайте хорошо, — добавила Морозова.

* * *

Дом на Бассейной Пётр нашёл через знакомого поверенного.

Хозяева перебрались к сыну и выставили его на продажу. До Литейного оттуда было несколько минут ходьбы. Двухэтажный каменный дом стоял за невысокой оградой, а со двора к нему примыкал небольшой сад. Большинство листьев уже опало, и между голыми ветвями просматривалась стена соседнего флигеля.

— Весной здесь, надо полагать, веселее, — заметил Пётр, осматриваясь.

— Думаю, и зимой будет красиво, — ответила я.

Хозяин вставил ключ в замочную скважину и распахнул перед нами тяжёлые двери.

В передней было прохладно. Хозяин извинился, что позабыл велеть затопить все печи, и повёл нас по комнатам.

Дом в целом мне понравился, несмотря на тёмные обои с крупным рисунком и громоздкие этажерки у окон. А часы над камином с группой золочёных пастушков заставили меня содрогнуться, настолько они были ужасны.

Зато планировка оказалась удачной. Парадные комнаты не приходилось пересекать, чтобы попасть в жилые. Для прислуги имелся отдельный ход. Кухня была просторной, кладовая сухой, а наверху нашлись две соседние комнаты, из которых можно было устроить наши кабинеты.

В той, что приглянулась мне, окна выходили в сад. Пётр вошёл следом за мной.

— Здесь поместится твой чертёжный стол? — спросил он, задумчиво оглядываясь.

— Да, поместится. И свет хороший.

Муж прошёл в соседнюю комнату, и вскоре вернулся ко мне.

— Тогда бери эту себе, а меня вполне устроит соседняя.

— Ты так говоришь, будто дело уже решённое, — повернулась я к нему и улыбнулась.

— Мне понравилось то, что я увидел, да и расположение очень удачное, — улыбнулся он в ответ.

Хозяин остался внизу, разыскивая бумаги о ремонте крыши, и мы впервые могли поговорить без него.

— Да, плюсы перевешивают минусы, — призналась я. — Но прежде нужно осмотреть перекрытия и печи. А ещё подвал. И нам предстоит сделать здесь ремонт, эти обои вгоняют меня в тоску.

— Всё поменяем, как тебе хочется, Сашенька, — заверил муж и наклонился ко мне, чтобы поцеловать.

На следующий день я привезла Фомина. Мы осмотрели дом тщательнее, заглянули под лестницу, спустились в подвал и поднялись на чердак. Фомин проверил несколько мест, вызвавших у меня сомнения, и подтвердил, что серьёзной переделки не потребуется. Крышу чинили недавно. Печи нуждались в мелком ремонте. Водопровод сохранился неплохо, хотя одну трубу следовало заменить. От больших преобразований я отказалась. Достаточно было привести в порядок то, что мы наметили, и сменить обои.

Пётр тем временем занимался купчей.

Михаил Константинович, услышав о нашей покупке, в целом обрадовался, что недалеко от дома на Литейном, но было заметно, что он не хочет, чтобы мы съезжали.

— Буду у вас частым гостем, — проворчал он. — Так просто от меня не отделаетесь.

— Дядюшка, я всегда вам рада! — рассмеялась я.

* * *

Со дня смерти государя прошёл месяц.

Петербург привык к трауру, чёрные полотнища по-прежнему висели над входами, портреты Александра виднелись в витринах. И тем не менее город продолжал жить своей жизнью, пусть на полтона тише, но в целом для простых людей мало что изменилось.

Я работала не покладая рук, вертелась между мебельной фабрикой, заводом Костовича и даже два раза съездила в Ригу на завод Лейтнера.

О конкурсе я, как и моя команда архитекторов, старалась не думать.

Однажды морозным солнечным утром, едва я села за стол, чтобы разобрать корреспонденцию, в дверь бюро постучали. Это был рассыльный городской управы, который привёз приглашение на объявление результатов. Заседание назначили на двадцать второе ноября.

Степанида прочла бумагу после меня.

— Наконец-то, а то это подвешенное состояние изрядно нас всех измучило, — кисло улыбнулась она.

— И не говори, — кивнула я. — Ну, хоть этот вопрос вскоре прояснится…

Двадцать второго ноября над Невским с утра висела снежная морось. Колёса карет размешивали на мостовой мокрую крупу. Возле Гостиного двора хватало народу, извозчики придерживали лошадей, чтобы пропустить особо спешащих. Над крышами поднималась знакомая башня городской думы с часами.

Пётр помог мне выйти из кареты.

В передней у нас приняли верхнюю одежду и проверили приглашения. По парадной лестнице поднялись к Александровскому залу, который был светлее, чем я ожидала. Под потолком шла галерея, по стенам располагались пилястры, лепное убранство выделялось на светлом фоне. Тут и там стояли приглашённые, до нас долетали обрывки бесед. Портрет покойного императора был обрамлён чёрной тканью.

На столах разложили конкурсные проекты.

Я остановилась рядом с нашим и на мгновение залюбовалась идеальными линиями. Сколько труда вложено в эти чертежи!

— Пойдём, — негромко позвал Пётр.

Наши уже собрались. Тарасов стоял перед первым рядом кресел и что-то сердито шептал Щусеву. Лидваль беседовал с Веретенниковым. Фомин держал свободное место для Разумовского, который никак не мог расстаться со знакомым у входа. Костович пришёл в парадном сюртуке и явно чувствовал себя в нём неуютно: он то хмурился, то нервно дёргал плечом. Я невольно улыбнулась, глядя на него.

— Не смейтесь, Александра Николаевна, — пробурчал он, заметив мой взгляд. — Этот воротничок так накрахмалили, что он мне скоро всю шею натрёт до крови.

Я кивнула и, пряча улыбку, прошла дальше. Пётр подвёл меня к креслу. Позади устроились дядя и Громовы-старшие. Степанида села рядом с Анной Васильевной.

Я ещё раз оглядела зал.

Тут вошёл Кербедз и медленно прошёл к своему месту. Звонарёв наклонился к нему, что-то объясняя. Поодаль я заметила Белелюбского, а затем Герсеванова. Несколько человек поприветствовали меня поклоном.

Собравшиеся начали занимать места.

По окончании краткой заупокойной молитвы городской голова открыл заседание. Ратьков-Рожнов говорил о значении новой переправы для города, затем предоставил слово секретарю конкурсной комиссии.

Секретарь зачитал заключение. Назвал представленные работы, отметил достоинства одних решений и недостатки других.

Когда речь зашла о центральном судоходном отверстии, Тарасов подался вперёд, впрочем, как и вся моя команда.

— Проект под знаком дуги над тремя волнами комиссия признала наиболее удовлетворяющим условиям конкурса…

Я сжала руку мужа.

— … и постановила присудить ему первую премию, рекомендовав принять за основание для дальнейшей разработки проекта постоянного моста через Неву на Охту.

Ратьков-Рожнов взял со стола запечатанный конверт с тем же знаком, сломал сургуч и развернул вложенный листок. Зал замер.

— Составитель проекта… — он поднял глаза от листка и выдержал интригующую паузу.

Присутствующие затаили дыхание пуще прежнего.

— Инженер путей сообщения Александра Николаевна Оболенская, ныне Громова-Оболенская… Примите наши поздравления!