Глава 15

Вечер проходит в полном молчании, и я не знаю, о чем мне говорить с Дуней. Наверное, нужно рассказать ей, что я разведен и свободен, чтобы она не придумывала себе ничего лишнего в своей хорошенькой головке. Спасением для меня стает звонок Демыча. Хватаю трубку, вешаю последнюю игрушку на елку. Дуня только молча наблюдает, выглядывая иногда с кухни, как я накидываю на елку дождь, мишуру и вешаю игрушки все в одну кучу, на передний план.

Она что-то делает на кухне, режет, трет, а я туда и боюсь заглядывать, чтобы не получить половником по лбу или чем там еще дерутся женщины.

— Зубр, тут такое дело, — мнется Дема.

— Ну, — рыкаю в ответ, слышу, как на кухне стихли все звуки.

— Мы маленького зубреныша поймали.

— Чего?

— Сына твоего загребли у елки в нашем районе, за распитие спиртных напитков в общественном месте.

— Вот сучоныш, — вырывается из меня, — Он в отделе?

— Да, сидит вон, Макарыч его в клетку засунул, говорит, так быстрее дойдет. Друзей его в соседнюю «квартиру» определили. Родителей вызвали. Заберешь его домой или пусть на ночь остается в воспитательных целях? Телефон мы у него отобрали, пообещали, что тебе звонить не будем, — хмыкает Дема.

— А чего звонишь тогда? — снова натягиваю куртку, ботинки и хватаю ключи от машины.

— Дык…

— Понятно, сейчас приеду, заберу. Он там хоть не сильно пьяный?

— Да как тебе сказать… — темнит Демыч.

— Так и скажи! — рявкаю я.

— В зюзю, — улыбается чему-то друг, даже по голосу слышу.

— Ох, мало я тебе сегодня вжег, — огрызаюсь я, — Добавить когда приеду?

— Не-а, ты мне и так, по-моему, челюсть сломал, а я пожрать на Новый год хотел до пуза.

— Ничего, целоваться не будешь, а супчик и с отбитой челюстью поешь, — успокаиваю Демыча.

— Добрый ты, — жалуется друг.

— А то, все для тебя.

Отключаю телефон и иду прямо в ботинках на кухню, сталкиваясь с сердитым взглядом Дуняши. Ух, какая, огнище!

— Вы, товарищ майор, совсем уже совесть потеряли, — впечатывает свои руки в бока рыжик. На ней по-прежнему красная пижама, белый фартук в рюшечках и рисунком из новогодних шаров. Она себе весь новогодний гардероб в супермаркете обновила, что ли?

— Что опять? — свожу сердито брови.

— Я полы мыла в обед, — указывает пальчиком на мои ботинки Дуняша.

— Они сухие и чистые.

— Ага, — кивает болванчиком Дуня, а смотрит так мстительно, что я начинаю опасаться.

— В кофе мне только смотри не плюнь своим ядом, — предупреждаю ее и иду на выход посмеиваясь.

Многое бы отдал еще раз, чтобы увидеть, как ее челюсть удивленно съезжает вниз от возмущения.

— Я лучше не в кофе плюну, а в мясо! — кричит мне вслед, а я перестаю смеяться. Эта ведь плюнет, может, и, скорее всего, практикует.

— Я на работу, там ЧП, — сообщаю ей и выскакиваю на улицу. Арчи заливается радостным лаем и прыгает вокруг меня на задних лапах, пока иду к машине. Открываю дверь, и пес шустро проскакивает на заднее сидение.

— Со мной поедешь? — спрашиваю его и слышу согласное «Гав» в ответ, — Ну ладно и правда, чего дома все время сидеть. Поехали, заберем нашего малолетнего алкоголика. Это надо, четырнадцать лет, а он на бровях. Лишь бы только мать не узнала.

Подъезжаю к отделу и вхожу внутрь. Отмечаю, что здесь стало намного веселее и многолюднее. В клетках уже куча пьяного народа, кто спит, кто песни горланит. Макарыч суетится рядом, рассказывает обстановку.

— Почти заполнили все, начнем в другое отделение отправлять, — сообщает мне, пока я осматриваю узников отделения полиции.

— Ты воду не мути, кого можешь выпускай. Вон те двое, что у тебя тут храпака дают? У нас что тут, пятизвездочный отель? А эти, парочка, явно от счастья напились, тоже выпускай. На фига всех алкашей с района собрали? Сегодня праздник, Макарыч, не нужно каждого кто выпил, тащить с мороза в комфортные условия.

— Так до дома не дойдут, — возмущается Макарыч.

— Сегодня половина Москвы не дойдет, а ты тут им бесплатный ночлег устроил.

Друг сопит недовольно рядом, а я встаю напротив клетки, где сидит сын. Насупился, взгляд пьяный, сердитый.

— На выход, — приказываю ему, и Ванька мотает отрицательно головой, его ведет в сторону, но держится, цепляясь за лавку, — Хочешь, чтобы за шкирку перед твоими друзьями протащил?

Испуганно кидает взгляд на соседнюю камеру, там еще двое таких же оболтусов.

— На выход, я сказал! — рыкаю на все отделение и наступает тишина. Мне кажется, что даже телевизор у оперов затих.

Ванька встает и пошатываясь, выходит ко мне в коридор. Хватаю его за шкирку из тащу из участка.

— Ну пап, пусти! — вопит сын охрипшим голосом, а я вталкиваю его на заднее сидение под счастливый визг Арчи.

— Уйди, — отбивается Ванька от собачьих объятий и языка.

Хмыкаю, завожу машину и еду. Бросаю короткий взгляд на сына, что, обняв собаку, смотрит в окно. Ругать его сейчас бесполезно, а вот завтра получит у меня по первое число. Только вот как, руку на него уже не поднимешь, вроде большой, а словами я так бить умею, что мало не покажется. Но это для взрослых, а тут подросток. Знаю я, какие они все тяжелые сейчас.

— Пап, меня сейчас стошнит, — выдавливает из себя сын и как в подтверждение его слов, слышу характерные звуки.

Да твою же мать, ну не на сидение же!

Съезжаю резко на обочину и открываю дверь со стороны Ваньки. Тот содрогается, извергая содержимое желудка по всему салону.

— С Новым Годом, с новым счастьем, — почему-то говорю ему или себе, снова хватая Ваньку за шкирку, и тащу из машины, — С первым крещением вас, Иван Олегович, а теперь я тебя отмывать буду, — и опускаю лицо сына в ближайший чистый сугроб. Благо сегодня как раз выпал свежий снег. Подхватываю пятерней горсть снега и впечатываю в лицо Ваньки, который голосит дурниной на все тона.

— Будешь знать, как напиваться, я тебе и не такое устрою, — подхватываю еще снега и под счастливый лай Арчи, что скачет рядом, снова впечатываю в румяные щеки сына. Довели все-таки Зубра.