29. Вечер для двоих

— А это что еще такое?

— Ну… — Яр не то чтобы запинается, потому что не находится с ответом. Он будто дает мне шанс придумать его самой.

Что я там ему говорила вчера?

Я не буду ждать тебя с ужином. Я не буду подбирать для тебя платья.

И то, и другое он решил взять на себя.

Платье небрежно брошено на спинку кресла в гостиной, так, будто его тут забыла какая-нибудь Ветровская любовница. Только он же не самоубийца допускать такой косяк, да? Ну, и опять-таки бирка не срезана, и пакет дорогого бутика будто невзначай выглядывает из-за ножки этого же кресла. Красивое, кстати, платьице — алый нежнейший шелк, тонкое кружево в вырезе, боже, я бы перепутала его с комбинацией, если бы точно не знала — это реально сейчас шьют как платья и носят и в пир, и в мир, и даже на знакомство с будущей свекровью.

 Он чертовски дотошен, как и всегда: помимо платья меня ожидает полный комплект “амуниции” от темных чулок до прочих мелочей жизни. Надо же, а вкус у него определенно поменялся в лучшую сторону.

— И как сие понимать? — насмешливо интересуюсь я, встряхивая платье на тонких бретельках. — Я уже говорила, ты мне любовник и все. Ухаживания и все остальное прибереги для другой цели.

— Ухаживания? Какие ухаживания? — Яр так искренне изображает удивление, что мне даже хочется ему похлопать. — Это просто подарок. Знаешь, не слышал, чтобы любовники не имели права их делать.

— Ты наводил справки?

— Разумеется! Ты же знаешь, какие могут быть официальные заявления без подтверждающих их фактов?

Наш разговор все ближе заходит на поле юридических баталий. Нет уж, Ветров, на дождешься, я на это не куплюсь. Сейчас, пока что!

Наверное, правильно было бы сейчас послать его к черту, проигнорировать и платье, и все остальное, просто раздеться и посмотреть, как он после этого посмеет удержаться, но мне не хочется. Пусть себе думает, что я повелась, позволила ему запутать меня в его паутине. В конце концов, это всего лишь платье.

Я верну его Ветрову потом. Когда поставлю точку. А сейчас…

Пусть себе станет элементом нашей прелюдии. В конце концов, не лестницами едиными.

Ветров на самом деле будто написал для этого вечера сценарий. Когда я выхожу из душа с тщательно высушенной головой и в том самом платье — Яр уже почти накрыл на стол. На кухне. И еще одна струна дернута совершенно осознанно.

В его квартире вообще-то можно было потеряться. Я даже иногда смеялась, что, может быть, он проведет мне по ней экскурсию, чтобы я точно подсчитала количество комнат, и хотя бы приблизительно набросала план их расположения.

Но ужинали мы часто на кухне, хотя была даже комната “под столовую”. Просто было ужасно лень таскаться с тарелками куда бы то ни было.

Ох, Ветров, такое ощущение, что я тебя плохо знаю.

И все же…

Я устала. Я хочу расслабиться и получить уже удовольствие от своей жизни.

Я останавливаюсь в дверях кухни, оценивая придирчивым взглядом предлагаемое мне зрелище. Из оного мне предлагается только Ветров — уже избавившийся от пиджака и закатавший рукава одной из своих белоснежных рубашечек.

И не еретично ему в такой рубашке на кухне возиться?

Наблюдать за ним сейчас — будто наблюдать за гепардом в условиях естественной среды. Ветров кажется таким спокойным, таким невозмутимым, и просто возмутительно расслабленным. Только при виде меня он отвлекается от своего занятия. И… Мне нравится, как вспыхивают его глаза. Определенно это платье мне идет. Можно было даже и не смотреться так долго в зеркало.

А еще — Яр уже раскладывает еду по тарелкам.

— Я что, все упустила? — озадачиваюсь я.— И что, я даже не увижу, как бежит по твоей щеке суровая холостяцкая слеза, пока ты чистишь лук?

— Ты терпеть не можешь лук, — хмыкает Яр, переставляя тарелку на стол.

— Это не мешает мне желать не только хлеба, но и зрелищ! — фыркаю я и приземляюсь на выдвинутый для меня стул.

А надо было меньше возиться с феном, Вика! Приспичило выйти с нормальной укладкой? Не хотелось допускать на новом платье ни одной капли воды — шелк этим и испортить можно, ну и вот!

— У нас еще все будет, — мягко сообщает мне Яр, будто ощущая всю степень моего разочарования. Ой, ну не так уж я и расстроилась, что не увидела его с ножом и в фартучке. Вот если бы он только в фартучке был, все остальное сняв — вот тогда да. Вот это было бы обломненько.

— У тебя уже план на все две недели имеется? И меню продумано? — фыркаю я, стараясь игнорировать неожиданно наметившееся потепление в моей зимней душе, начавшееся строго в тот момент, когда мы с Яром встретились глазами.

Таять от одного его взгляда? А ему там не жирно вообще?

— Я смею надеяться, что ты решишь продлить меня по окончании этого срока. В рамках оговоренных тобой границ, разумеется, — пальцы Яра впервые за вечер прикасаются ко мне. Причем даже не просто касаются, так, что простреливает от макушки до пяточек, а скользят по голой коже моих обнаженных плеч, задевают тонкую лямочку платья, оставляя после себя полоску будто бы обожженной кожи. И это — не простреливает. Это буквально лишает всякого желания двигаться в любую сторону, кроме как к нему навстречу.

Я запрокидываю голову, касаясь затылком рубашки Ветрова, и пальцы Яра пробегаются по моим волосам, глубоко в них забираясь, растирая уставшие виски.

Я уже и забыла, какой он бывает обходительный, когда сфокусирован на цели. От его пальцев, массирующих мне голову, разбегаются сладкие мурашки, мне аж хочется замурлыкать и поджать пальчики от удовольствия. Определенно мы движемся в правильном направлении!

— Давай все-таки поужинаем, — Ветров будто приходит в себя и с досадой убирает от меня руки. Ай-яй, а я уже почти настроилась

Но — ужин так ужин, надо же попробовать, чем он собрался меня травить! Ой, простите — нужно же распробовать шедевры Ветровской кулинарии!

— Признавайся, где ты прячешь шеф-повара итальянского ресторана? На балконе? — с любопытством уточняю я, наматывая на вилку особенно длинную тальятеллину. Возможно, это слово не склоняется, но как еще более убедительно описать, о чем я веду речь?

Яр таинственно ухмыляется. Это, конечно, не тот вопрос, который нельзя оставлять без ответа, но все-таки, если уж он не торопится удовлетворять меня как положено — можно накормить хотя бы мое любопытство?

— Так у меня все получилось? — его голос звучит так, будто он и вправду переживал за результат. Будто и не для меня эту пасту наколдовывал, а для ресторанного критика, от отзыва которого зависела вся его дальнейшая карьера. — Тебе нравится?

В том-то и беда, что мне нравится. Это, казалось бы — обычные тальятелла, обычный соус карбонара — но такая вот деталька — именно карбонару мы с ним трескали на самом первом нашем свидании. И несколько лет после этого отмечали этот день именно ею… Символично так.

И она у него вышла идеально, будто он реально привез её из ресторана такой вот тепленькой и просто разложил по тарелкам. Другое дело, что будь все так — не успел бы запах готовящейся еды настолько плотно пропитать кухню, если бы этот ужин просто разогрели.

Яр делал пасту сам. И справился! А сейчас смотрит на меня, будто отличник на учительницу, в нетерпении ожидая от меня новой пятерки в дневнике.

— Самую малость передержал соус, — я все-таки придирчиво морщу нос, тщательно отыгрывая предложенную мне роль великого критика, а потом не удерживаюсь и все-таки фыркаю, — признавайся, ты планируешь бросить юридическую карьеру и удариться в покорение кулинарных Олимпов?

В кои-то веки мне удалось проковырять его самообладание настолько, что Яр, прихлебывающий воду из стакана, аж закашливается от смеха, его одолевшего. И продолжает ржать, даже справившись с кашлем.

— И что смешного? — я требовательно морщусь.

— Три часа мастер-класса! — просто выдыхает Яр. — Три, Вик. Какие уж тут Олимпы, если столько времени у меня ушло на обучение приготовлению одного простенького блюда? Нужно сказать, у Андреаса дергался глаз от меня на шестой моей попытке. И даже она не была идеальной.

— Ну, сейчас-то вышло, — я более придирчиво кошусь в тарелку, пытаясь узреть там хоть один косяк.

— Это потому, что для тебя, Ви, — улыбается мне прямо в глаза, гад этакий. Весь из себя такой искренний, сложно даже найти к чему придраться.

Я и не нахожу.

— Так значит, три часа мастер-классов? — я лукаво задираю брови. — Когда ж ты их проходил? В рабочее время? Я уже могу накатать на тебя кляузу об использовании служебного времени в личных целях?

— Можешь! — Ветров строит покаянную физиономию. — Только сразу предупреждаю, я себе выбил плавающий рабочий график. И ты ничего не докажешь. Андреас будет молчать и беречь свою репутацию.

— Вот черт, — трагично вздыхаю я, — а я уж думала, что так смогу занять твое место и крикнуть “Это Спарта” напоследок.

— Какая ты у меня коварная, Викки…

Господи, как давно такого не было.

Как давно на моей душе не было настолько тихо и трепетно, как давно я каждый пойманный горячий взгляд не отмечала в уме еще одной галочкой как полученное достижение.

“Разговаривать с бывшим мужем более пятнадцати минут и даже получать от этого удовольствие” — статус достижения “легендарный”. Такого предсказать никто не мог...

“Получить пятьдесят откровенных взглядов за один вечер” — достижение разблокировано.

Напряжение между нами нарастает — кажется, весь воздух между нами гудит, будто в нем роятся злющие, голодные осы.

И все же — он держится. Медленно продляет нашу с ним агонию, хотя чем дальше — тем меньше приличных мыслей становится в моей голове, даже при одном только скользящем взгляде на вилку в его руке. В пальцах. В таких чутких, умелых, сильных пальцах…

А еще мы говорим.

Никто из нас просто не умеет оставлять за собой последнее слово, и пикировки, “по-взрослому”, все сильнее раскручиваются на ветрах нашего красноречия.

Я по этому скучала даже больше, чем по Ярославу Ветрову в моей постели...

Ужин постепенно становится этакой медленной вкрадчивой пыткой, будто каленым оловом капают на голую кожу, прожигая её насквозь. Будто и не вино Яр разливает по бокалам, а концентрат выдержанной в дубовой бочке тоски.

В этот вечер так хочется верить…

Его словам, его глазам — ему в принципе.

Нельзя.

Я одергиваю себя не один раз, а раз, наверное, тысячу, но все равно возникает необходимость в тысяча первом. И я не выдерживаю, я все-таки сбегаю из-за стола и даже из кухни, просто чтобы не смотреть Яру в глаза, чтобы не царапалась под ребрами замерзшая волчица.

Я сама этого хотела. Его винить не в чем. Сейчас, по крайней мере.

Пальцы свербят, пальцы прихватывают плотный желтоватый конверт, лежащий на пустой полке, и в него залезают.

Я натыкаюсь на фотку Анжелики Кайсаровой, с досадой морщусь и убираю её обратно, возвращая и конверт на место.

Вот еще не хватало — лазать по вещам Ветрова. Нужно будет ему напомнить, что он еще не все забрал.

Так-то квартира выглядит опустошенной, по крайней мере личные вещи Яр отсюда вычистил действительно тщательно. Мебель он собирается оставить нам с Маруськой, и я натурально не знаю, как от неё отказаться.

А картину из прихожей снял!

И увез!

С одной стороны — я вроде как победила, десять лет спустя, с другой — он же увез её к себе. И клятвенно пообещал, что я обязательно встречусь с этим артефактом современного искусства, как только к нему приеду.

— Ты точно больше не голодна? — ну, разумеется, он меня догоняет. Настигает меня в гостиной, когда я зависаю в высокое панорамное окно и пытаюсь думать о вечном, а не о низменном.

О, я еще как голодна. Только хочу я не есть, а тебя, Ветров. И чем дольше ты тянешь, тем сильнее хочу. Выпить бы тебя как микстуру — и чтоб и самой исцелиться от этого “недуга”, и чтоб всем, кто придет после меня, не осталось ничего, кроме “пустого пузырька”...

Не хочу его ни с кем делить, но… И давать ему больше предложенного слишком страшно.

— Завтра суд, — почему-то вспоминаю я.

Нет, Ветров определенно привносит в мою жизнь столько событий, что я банально оказываюсь к ним не готова. Еще позавчера я смертельно боялась этого вторника, а сейчас — когда лично передала мировое соглашение Ветрова своему адвокату, меня уже даже и отпустило.

— И переезд, — вредным голосом напоминает мне Яр, — половина дня будет пустой, ты взяла на работе отгул, я в курсе. Нам как раз хватит времени, чтобы вас перевезти.

— Ветров, уймись, я не собиралась переезжать так скоро. У нас, между прочим, школа, поликлиника и куча мелких бытовых вопросов, которые я еще не решила, а с ними нужно разобраться до переезда, — ворчу я, а сама тишком пользуюсь возможностью и глубже забираюсь в его объятия. У меня всего две недели, чтобы вдоволь в нем напрятаться. Больше нельзя, я сама больше не выдержу, сломаюсь…

Я уже сейчас ощущаю по насколько тонкому льду хожу — он тихонько потрескивает под моими ногами.

В конце концов — восемь лет назад я любила Ярослава Ветрова. Я вообще не представляла себе жизни без него. Он был для меня всем. И я продолжила им болеть и после развода. И с учетом этого веду я себя… Опрометчиво, мягко говоря. Но иначе просто уже никак.

— Со школой я уже договорился, только завези туда документы, — длинные пальцы касаются моей шеи и сбегают по ней вниз, — а остальное… Завтра посмотрим, что можно сделать. Можешь написать список.

— Обойдешься, — бурчу я недовольно. Чем дальше в лес — тем больше партизаны начинают походить на внимательных мужей, — лучше скажи, что тебе так приспичило обеспечивать нам переезд так скоро?

— Есть две причины, по которым с этим вопросом тянуть не надо, — Яр говорит неторопливо, медленно и незаметно покачивая меня, будто в очень медленном танце, — первая: и тебе, и Машке тут будет лучше, чем в вашей глуши.

С этим сложно спорить. Люберцы — вообще не самый удачный район для жизни, с какой стороны ни глянь.

— А вторая какая? — я все-таки задаю этот вопрос.

— А вторая — твои две недели, — губы Ветрова наконец-то спускаются ниже моих волос, нежно касаются мочки моего уха, — такое расстояние будет определенно отрицательно сказываться на качестве и количестве твоего сна. Лучше, если ты будешь чуточку ближе.

Ага, чуточку, в десяти минутах езды! Ближе — только этажом ниже.

— Да брось… Раз в пару дней… На пару часов… Вырвусь… Такой ведь был у нас договор?

Честно скажем, чем дальше — тем сложнее мне становится членораздельно разговаривать.

Ветров очень старательно сегодня “складывал костер” — он вот-вот полыхнет. И когда это случится — на внятные мысли я уже буду не способна.

— Не-е-ет, — Ветров ухмыляется и прикусывает кожу на моем плече, заставляя меня зажмуриться от нарастающей в крови духоты, — договор был “на сколько меня хватит”. Я точно помню.

Да… Что-то такое припоминаю. И как я лоханулась с такими зыбкими формулировками?

— И на сколько же тебя хватит? — иронизирую из последних сил. — Будем засекать с секундомером?

— Непременно. Можешь его включать! — милосердно разрешает мне Яр, но при этом стискивает меня так, что ясно понятно, никуда я сейчас не пойду, и включать мне тоже ничего не дадут.

Что ж, пожалуй… Достаточно мне болтовни на сегодня. Время заняться делом! Наконец-то!!