Глава 4 1

Алина

Лебедев сел напротив нас. Резко. Громко, развалился на два кресла.

Пружины под ним жалобно хрустнули, и я поймала себя на том, что слушаю даже это. Любой звук маркер. Любая мелочь зацепка. Я заставляю себя запоминать: как он садится, как распределяет вес, как дышит, как двигает плечами. У самоуверенных всегда есть привычки. Привычки ломаются.

Лебедев жадно пожирал взглядами, сначала ее, потом меня.

Я ощущаю этот взгляд кожей, как грязные пальцы. Ненависть поднимается ровным тяжелым пластом, без вспышки, без крика. Она не мешает думать. Она помогает держаться.

Я отмечаю, что задержка на Маше длиннее. На мне только оценочная, изучающая. Он ищет слабое место. Не найдет.

Ухмылка на лице и стук колес, снова и снова в такт моему сердцу.

Стук колес собирается в монотонный ритм, и мне приходится усилием выравнивать дыхание, чтобы сердце не рвалось вперед, не выдавало меня. В висках пульсирует. В ладонях зудит кровь под скотчем и веревками.

Мне казалось, у меня этот гул мотора отдает в печень или в селезенку. Куда угодно, только точно знаю, что внутрь меня.

От вибрации немеют бедра, внизу живота тянет неприятно, будто тело понимает, куда его везут, быстрее головы. Я не даю этому превратиться в панику.

Паника — роскошь. Мне нужен расчет.

Я сидела, смотрела на него в упор, не выказывая никакого страха.

Это игра на выдержку. Я показываю ему пустую поверхность. Пусть об нее бьется.

А я боюсь.

Поверьте мне.

Мне страшно.

Страх сидит плотным комком под ребрами, но наружу не выходит. Я держу лицо, держу спину, держу взгляд. Внутри можно дрожать сколько угодно, если голова остается рабочей.

Внутри. Внешне точно нет.

Я приучена быть солдатом. Я солдатом и умру.

Именно поэтому мне нельзя умирать сейчас. Не здесь. Не так.

Сидела так минуту, две, может быть две с половиной, пока не услышала вой сирен.

Звук режет по нервам, как лезвием. Тело дергается, и я тут же подавляю реакцию, будто нажимаю на себя рукой.

Я обернулась назад, мигалки. Полиция. ФСБ. Что происходит? Это за нами?

Нас спасут? Наивная мысль промелькнула. Но если даже нас спасут, гнить мне за решеткой до пенсии, если пожизненное не дадут. А хотя нет! Заберите меня! Заберите нас!!!

Надежда вспыхивает и тут же обжигает. Я почти чувствую ее вкус во рту.

Я хватаюсь за нее, как за перила в темноте, и сразу же понимаю, что это ловушка для мозга.

В сердце полыхнула надежда, но они направились в дом. Даже не смотрели в нашу сторону, а мы с каждой секундой уезжали все дальше. Скопления людей в масках. Целый отряд. Им никто, никто не удосужился даже взглянуть в сторону скрывающейся в ветках деревьях машины. Козлы.

Ненависть к ним всем.

К тем, кто в масках, к тем, кто в пиджаке напротив, к тем, кто держит руль — становится вязкой, как смола. Я сжимаю челюсть до боли. Удерживаю себя от глупости, потому что глупость… то, чего они ждут.

— Не думай, мы вне их досягаемости,— облизнулся мужик, разминая шею,— повеселимся сегодня втроем или вы предпочитаете поодиночке?

Так и хотелось сказать, втроем, втроем, ты и две твои руки, подонок. А он все сидел. Сидел и смотрел, перебирая три кольца золотых на пальце.

Кольца блестят в полутьме. Я фиксирую, что большой палец, указательный, безымянный. Три. Значит, любит демонстрацию. Значит, любит власть. Значит, руки для него важнее слов. Хорошо. Руки можно ломать.

Я хотела бы промычать, но не стала.

Любой звук сейчас это подарок ему. Пусть голодает.

Вернулась в исходное положение и вытянула к нему ноги.

Проверяю, не дрогнут ли мышцы. Держу позу наглой, почти ленивой. Пусть думает, что я дерзкая игрушка, а не проблема.

Не угрожаешь еще? Ну хорошо, дядя, не угрожай. Целее будешь.

Пусть развлекается со своей рукой, мы с Машкой его игрушками не станем. Раз мы едем вдвоем, значит, и сбежим от него, тоже быстро и вдвоем.

Я уже мысленно распределяю роли. Кто отвлекает. Кто режет узлы. Кто бьет первым. Мы делали это сто раз, только в другой упаковке.

Никакие стены не удержат нас. Мы подкоп сделаем, если надо. Перегрызем его. Сожжем, что ему дорого. Мы с Машкой справимся. Я не одна. А значит, шансов на сто процентов больше.

Эта уверенность не красивая. Она холодная. Рабочая. Я держусь за нее, как за нож в кармане, которого пока нет.

Но он словно прочитал мои мысли.

От этого по спине проходит короткий неприятный ток. Я не показываю.

— Я по твоим глазам вижу, сбежать хочешь, а не выйдет, никто тебя из-под земли не достанет,— он улыбнулся и дальше ехал молча.

Пока я думала, что значит эта его фраза. То, что он дурак? И не знает, кто я вообще такая или что он совсем сумасшедший.

Я перекатываю смысл в голове, как камень на языке. «Не достанет». Значит, место глухое. Будет не легко. Ну ладно.

Смешно да и только.

Руки затекали, голова туманилась. У меня был миллион мыслей, как отвлечь его разговором и прятав руки между ног, аккуратно развязать узел. Тут только он. Никого больше нет. Водитель не очень-то и близко, если даже у него есть оружие, он не успеет. Я быстрее и в разы, я уверена, подготовленные, чем он.

Я чувствую, как веревка впивается в кожу. Пальцы немеют, но еще слушаются. Это важно. Пока есть чувствительность, значит есть шанс. Я мысленно прогоняю движение, что потянуть, ослабить, провернуть, спрятать. Главное тут не торопиться. Торопятся те, кто уже проиграл.

На Машу старалась не смотреть, не хочу, чтобы он знал, что мы знакомы. Так будет легче. Что не узнает одна, узнает вторая.

Что не сделает одна, сделает вторая, у нас так всегда. Сколько себя помню. Особенно последние четыре года. Работаем в паре. Отвечаем, судя по сложившейся ситуации, тоже вдвоем.

Мне хочется взглянуть на нее, убедиться, что она держится, что понимает. Но я запрещаю себе.

Я знаю Машку и что она выживет. Она упрямая. Она злая. Всегда была стервой, идущей по головам.

Мы ехали долго. Часа два точно. У меня скоро задница каменной станет. Была плоская, станет вообще вогнутой. Неожиданно от мыслей меня отвлек громкий звук, режущий уши и нарушающий тишину.

Звук заставляет дернуться плечи, и я тут же возвращаю их на место. Не показывать. Не отдавать тело.

У него зазвонил телефон. Противная мелодия, стандартная пикающая. Да еще так громко, что даже в том аду, из которого мы уехали, услышат.

Я ловлю каждое слово заранее.

— Слушаю вас, подполковник Медников, как у вас там дела? Я рад. Вышла такая неожиданность. Мы еще сочтемся. Будьте уверены. Всего доброго.

Фамилия врезается в память. Подполковник. И это задержание он устроил? Ясно. Нас только себе забрал, сволочь.

Значит, все глубже, чем просто грязный бизнес.

Ок.

Он ухмыльнулся и вернул телефон обратно в карман черного пиджака.

Мне хочется плюнуть ему в лицо, но у меня рот заклеен. И хорошо. Молчание сейчас выгоднее.

Сидит, весь такой холеный. Посмотрите на него, индюк. Перьев не хватает только. Хотя. Тогда был бы как павлин. Ах да, судя по цифре в лото, он лебедь. Только черный. По фамилии, наверное, выдали, явно не за изящность его грубых рук.

Я смотрю на его руки и думаю, как быстро они перестанут быть грубыми, если сломать пару суставов. Я не мечтаю. Я планирую.

Я не успела придумать до конца ему прозвище, как мы приехали. Глушь какая-то совсем. Совсем глушь. Правда.

Машина тормозит. Вибрация меняется. Дорога становится другой — мягче, потом жестче, потом опять мягче. Значит, грунт. Значит, лесная колея. Я отмечаю все, даже запах сырой земли, который просачивается через щели.

Даже в ночи вижу, что кругом только деревья. И они были последний час. Мы где вообще?

Я пытаюсь поймать хоть один ориентир: столб, знак, свет. Ничего. Темень.

Да уж, так по карте и не сориентируешься, хотя... Можно по звездам. Небо только затянуто. Сильно. Осенними темными облаками. А ночь длинная сейчас. Нескоро будет видно, куда бежать, в какую именно сторону.

Холод пробирается под халат, кожа на предплечьях покрывается мелкой дрожью. Я подавляю ее, напрягаю мышцы. Дрожь — тоже сигнал. Тело напоминает: ты живая. А раз живая — значит, вытащишь себя.

Дверь открыли, подошло трое лысых мужиков. Словно близнецы, еще и одеты одинокого. Черные водолазки и брюки. Все как на подбор. В одном ателье шили? Алина....

Я оцениваю их по шагам. Тяжелые. Значит, скорость ниже.

Я ищу шею, колено, локоть.

Ну, практично, что им еще сказать? Не могу я думать о плохом. Я еще жива, значит, думаю о хорошем. Хотя, сомнительно, конечно, хорошим называть их водолазки.

Я цепляюсь за юмор, как за тонкую проволоку. Не потому что весело, а потому что это удерживает голову в рабочем состоянии.

— Идем, девочки, знакомиться с вашим новым домом,— язвительно произнес голубоглазый хозяин.

Слово «дом» режет. Я запоминаю его голос. Тембр. Манеру растягивать слова. Люди, которые думают, что владеют тобой, всегда слишком разговорчивы.

Ну мы и встали. Переглянулись. Все нормально будет. Освободите руки и вам кранты. Мы с Машкой моргнули друг другу и пошли прямо под руку с лысыми амбалами.

Я чувствую плечом чужую ладонь. Мне хочется вывернуть ее и вдавить в стену. Я не делаю этого. Пока.

У таких больших мужиков много уязвимых мест, помимо стандартного между ног. Они медленные. В отличие от меня.

Я мысленно примеряю удар: ребро ладони, локоть, колено. В голове уже готово. Нужно только время и момент.

Я осматривалась. Забор, камень, плоский, метра четыре, без зацепок, не забраться, в дождь точно буду скользить, так же как и в сушу.

Значит, не забор. Значит, ворота. Значит, ключи. Значит, охрана. Значит, нужно брать язык. В голове уже складывается схема, как складывают карту на столе.

Дом большой. Три этажа. Зачем ему такой? Иметь девок у каждого окна?

Ой, Алина. В себя приди. Тебя похитили и продали, будь жертвой, а не аналитиком. Ты не на бирже и больше не на рынке.

Я ругаю себя, но анализ не выключаю. Жертвой быть удобно им, а не мне.

Все. Алина... Стоп.

Я делаю внутреннюю паузу, короткую, четкую. Как команду.

То, что меня похитили, это факт. Его не изменить. А вот анализ для будущего пригодится.

Запоминай. Больше видишь, слышишь – быстрее выберешься. Знания – высшая ценность.

Не деньги, ни власть. Знание. Люди всегда будут платить за то, что дает им силу.