Глава 15

Мы не пересекаемся. Вообще. Не представляю, какие слухи ходят по офису – Катенька оберегает меня от лишних душевных травм и не выпускает из кабинета. Она прекрасно справляется с обязанностями заместителя начальника, потому что умудряется не только набирать поручения, но и отстаивать нас на совещаниях. Однажды даже нахамила Давыдову – мне по секрету Дима передал, – когда тот, якобы, нес полный бред.

Я, конечно, благодарна ей, но так не может продолжаться вечно.

Во-первых, Катя – секретарь, а не ломовая лошадь. Она не должна страдать из-за моего инфантилизма.

Во-вторых, нужно увольняться, причем поскорее. Хватит пользоваться гостеприимством Давыдова. От расследования меня отстранили, и свои триста с лишним тысяч я не оправдываю. А потому чего ждать? Заявление на стол – и вперед.

Проблема в том, что последние две недели я живу работой. Не представляю, что делать, если перестану вставать по будильнику, по инерции краситься, влезать в какое-то платье. Если перестану читать документы. Если откажусь от цифр.

Начну думать, анализировать, вспоминать…

Наверное, мир тотчас исчезнет, и я останусь наедине с бездной, черной и непроглядной, как самое глубокое отчаяние.

Не думала, что меня так подкосит разрыв.

– Ты не уволишься, – в очередной раз говорит Погодин, притащив мне бизнес-ланч и углядев, как я зависла над чистым листом бумаги, выписав на том слово «заявление». – Не позволю. Брось каку.

Он комкает заявление, и то прицельно летит в корзину для мусора.

Со стороны, должно быть, кажется, что непостоянная Сергеенко променяла одного мужика на другого, но по правде – я бы не справилась без Димы. Он умудряется подпихивать меня под мягкое место, вечно хохочет, улыбается своей странной улыбочкой – и мне чуть больше хочется жить.

У меня не осталось подруг, кому можно поплакаться на плече. Теперь вот мучаю своей кислой харей Погодина.

Кстати, про подруг. Не так давно я попробовала позвонить Оле. Поняла, что не вывожу, что мне остро требуется её здравомыслие и готовность поддержать в любой ситуации.

– Оль, мы расстались… – и начинаю рыдать, хотя не планировала.

Само как-то получилось. Машинально.

– Жди, мчу, – заявляет подруга воодушевленно.

Она приезжает через сорок минут, вооруженная коробкой пончиков, с двумя пластиковыми стаканчиками кофе из пекарни возле моего дома. Садится за стол и выдыхает:

– Ну-с, слушаю.

Олька жалеет меня, цокает языком, называет Давыдова высокогорным козлом. Рассказывает, что у неё вроде как всё хорошо, и вроде как она наладила контакты с бывшим (тем самым, который изменял ей с продавщицами), и вроде как они даже собираются съехаться.

Мы словно играем в пинг-понг.

Пинг: у меня всё плохо.

Понг: у неё – замечательно.

Пинг: я несчастна.

Понг: она – благоухает.

Пинг: я не знаю, куда деваться.

Понг: она наконец-то удовлетворена.

И внезапно я понимаю с ужасом, что… Оля упивается моими проблемами. Никогда не задумывалась над этим, но сегодня, в отремонтированной кухне, при солнечном свете, я вижу это как никогда ясно.

Она всегда так себя вела. Успокаивала, жалела, а затем хвасталась своими достижениями. Постоянно принижала мои достоинства, злилась, если мне что-то удавалось, зато прибегала на запах неприятностей. А я привычно сразу же неслась к ней жаловаться, потому что искала сочувствия.

Нас обеих устраивали мои страдания. Я чувствовала себя нужной, а она утверждалась за счет провалов.

Можно назвать это настоящей дружбой, мол, в беде не оставит. Но я не нужна ей в радости. Даже, узнав о моей должности, Олька отреагировала потребительским образом. Мол, отведешь меня в дорогой ресторан, найдешь мне богатого жениха.

Она не радовалась моему успеху – искала плюсы для себя самой.

А стоило Оле узнать про Давыдова, как мы быстренько поругались.

Но отношения накрылись медным тазом – и Оля выпрашивает подробности последнего разговора, смакует уход Влада. Сетует, что я ступила и не забрала кольцо, в качестве моральной компенсации.

– Хорошо, что мой Денис не такой уродец как этот твой Давыдов, – добавляет с ухмылкой. – Ну, мужчин тоже нужно уметь выбирать, я вот не сразу научилась.

Звучит неприятно, будто меня втаптывают в грязь.

– Оль, пожалуйста, езжай домой, – решаюсь я, устав слушать о том, как прекрасно они провели с Денисом вечер, как он безоговорочно её любит и, внимание, как готов ради неё стать другим человеком, заботливым и верным.

А как же нерушимое правило? Люди же не меняются, разве она забыла об этом?

Оказывается, бывают исключения. Но только в случае, если так нужно самой Оле.

– Почему? – некогда лучшая подруга хлопает ресницами. – Ты устала?

– Нет, просто не хочу тебя видеть. Надеюсь, вы с Денисом будете счастливы.

Мы даже не ссоримся – Оля, глубоко обидевшись, уходит. Скидываю ей на карту сумму за пончики с кофе, выбрасываю начатую коробку в помойное ведро.

Всё, дружба кончилась.

Наверное, я переросла её, научилась строже относиться к себе и не искать хоть какого-то сочувствия.

Наверное, это к лучшему.

Потому что я совсем не переживаю.

В итоге у меня остался только Погодин. Удивительный мужик, знаете ли. Вроде бабник, ловелас, несерьезный словно цирковой клоун. Но он прилипает ко мне банным листом и трясет за шкирку всякий раз, когда я пытаюсь расклеиться.

– Слушай, я тебе не дам, – заявляю однажды.

Дима шутливо округляет глаза.

– Да мне и не надо, хотя спасибо за предложение. Сергеенко, ты закостенелая эгоистка, черствая и грубая как подошва моих ботинок. Я к тебе со всей душой, дружу безо всяких умыслов, кормлю, а ты как себя ведешь? Фу такой быть.

– Прости…

Черт. Он прав. По всем статьям. Я конченная истеричка.

Да уж, кажется, я совсем опустилась, раз поддержку воспринимаю в штыки. Озлобилась, стала ершистой, колючей как морской ёж. Надулась и смотрю на всех с неодобрением.

– Не хочешь помириться с Владом? – вопрошает Погодин очередным вечером, когда подвозит меня домой (отговорки не принимаются, обычно он поджидает возле кабинета и силком тащит в авто).

– Да мы и не ссорились, – дергаю плечом. – Просто не сошлись характерами. У нас разные жизненные ориентиры и всё такое. Я ему благодарна за помощь, за должность, за возможности.

– Идиоты вы упертые, – Дима хлопает себя по лбу ладонью. – Маш, ну, ты сама подумай. Я Давыдова никогда не видел таким унылым, как в воду опущенным. Он на работе ночует, вообще домой не ездит.

– Не аргумент. Мы из-за этого и разошлись, – горько усмехаюсь.

– Да ему дома делать нечего, дурная ты голова. Возвращаться туда не хочет, вот и сидит в кабинете до нервного тика. Живет там практически. Ты сама-то не думаешь наладить контакт?

– Нет.

– Неправильный ответ, – в рифму отвечает Дима. – Мария, ты говорила, что он никого не любит, – ага, говорила, самой стыдно, что изливала душу Погодину, – семьи не хочет. А ты не думала, что наш босс просто не умеет признаваться в любви, а? Он без тебя загибается, я же вижу. Клянусь печенью и почками. Всем ливером клянусь, который у меня есть. Чем не доказательство большого и светлого чувства?

Я как-то отбрыкиваюсь, но, признаюсь, эта мысль цепляется за край сознания. Сама же говорила: ценю поступки, а не красивые слова.

Он всегда был рядом… поддерживал… выручал… выслушивал…

Работу дал, у себя поселил, ремонт за свой счет сделал (я уже коплю деньги, чтобы вернуть их).

Будил поцелуями и ночами прижимал к себе. Кольцо купил, повод искал, чтобы подарить. Хотя мог бы наслаждаться «свободными отношениями» и не тянуть себя добровольно в кабалу брака.

А я ему верила, и я была защищена, чувствовала себя нужной.

Я любила его. По-настоящему, так, как будто впервые. Да это и было впервые. Первая любовь, так и не забытая, разгоревшаяся с новой силой.

Может быть, я поспешила рвать отношения? Может быть, не дала высказаться, не увидела очевидного?

Или просто ищу повод вернуться, потому что самой тяжело до слез?

Как быть? В какой умной книжке вычитать ответ?

…Следующим вечером я задерживаюсь допоздна – у Погодина дела, и он не может утащить меня домой. Засиживаюсь до глубокой ночи, а когда выхожу на улицу, зачем-то поднимаю голову.

Да понятно, зачем. Надеюсь увидеть, что Влад Давыдов давно укатил домой, а значит, нечего фантазировать. Между нами всё кончено.

В окне директорского кабинета горит свет. В единственном окне во всем нашей офисе. Время жутко позднее, а он до сих пор там.

Влад работает. Опять. В десять – нет, почти одиннадцать – часов вечера.

Надо бы подарить ему кровать – пусть ночует в офисе.

Глупости, конечно, человек, наверное, дела неотложные закрывает. Но сердце начинает нетерпеливо биться, и в голове сами по себе рождается картинка: я поднимаюсь на лифте, стучусь в дверь его кабинета, мы разговариваем. Просто разговариваем, без истерик или взаимных упреков.

Мы даем себе возможность подумать, обсудить, услышать друг друга.

Вместе. Как настоящая команда, а не как два подростка-максималиста, которым только бы поругаться.

Да, наверное, хватит цепляться за свои обиды.

Нужно действовать. Не пойдет разговор? Тогда и уволюсь. С чистой совестью.

И я делаю уверенный шаг по направлению к зданию, когда телефон пиликает. Непроизвольно опускаю взгляд на экран, палец тянется, чтобы смахнуть сообщение.

Зачем-то вчитываюсь в текст.

Удар сердца, за которым следует оглушительная тишина.

Потому что мой календарь цикла присылает стандартное уведомление. Он всегда напоминает отметить прием таблеток или записаться к гинекологу на плановый осмотр.

Но теперь…

«Добавьте дату начала последней менструации. Задержка: 8 дней».

Что?

В смысле, задержка? Да они же совсем недавно шли. Всего-то четыре… пять… недель назад.

Я мысленно просчитываю даты последних месячных, и руки мои опускаются. Чуть не роняю телефон, потому что дурное предчувствие заставляет тело обмякнуть. Во рту становится так сухо, словно вся жидкость внутри меня выжжена, и где-то в области живота дотлевают угли.

Да нет же, бред.

Так, думай рационально. Цикл может сбиться от любой мелочи, в том числе от переживаний. Какой-нибудь гормональный косяк, простая случайность. У меня бывали сбои, на два-три дня, поэтому – в теории – даже неделя возможна.

Да и что гадать? Человечество придумало отличный способ убедиться наверняка. Тест называется.

Разумеется, к Владу я не иду. Мажу взглядом по окну, в котором горит холодный, электрический свет. Разворачиваюсь на каблуках.

Судьба приводит меня в ту самую аптеку, в которой совсем недавно мы столкнулись с Давыдовым. Ладно, не судьба. В аптеку привожу себя я сама, потому что она единственная работает круглосуточно.

Меня встречает та же кассирша.

Теперь уже я спрашиваю, робко, вполголоса:

– Можно купить тест на беременность?

А сама боязливо озираюсь, будто все кругом слышат о моем вероятном позоре. Знаете, нечто подобное я испытывала, покупая первые презервативы. Когда влезаешь в окошко всей головой и шепчешь, краснея от стыда. И тебе кажется, что все вокруг цокают языками и осуждают. Потому что приличные девочки маму пятерками радуют, а не с мальчиками обжимаются.

Только вот аптека пуста. Нет ни очередей, ни скандалисток-бабок. Только мы с провизоршей.

– Сколько вам штук? – та сонно потирает глаза кулаком.

– Один.

Увижу отрицательный результат, и хватит. Не буду мучить себя проверками, копить эти тесты, топить всю кучу в баночке. Меня всегда смущал ритуал под названием «сделаю двадцать тестов, обложусь ими, чтоб убедиться наверняка».

Всё станет понятно с первого раза.

В голове гудит, тянет, и мысли разбегаются. Дома, не разуваясь, прямо в куртке, несусь в туалет.

«Через две минуты узнайте результат», – указано в инструкции на веселенькой голубой коробочке.

Зажмуриваюсь и начинаю считать про себя, прижавшись лбом к кафельной стене.

Один… два… три…

Шестьдесят восемь… шестьдесят девять…

Сто восемнадцать… сто девятнадцать…

– Дзыыыыыыынь, – перебивает дверной звонок.

Настойчиво так, как будто я затопила всех соседей в подъезде, и теперь они пришли, чтобы устроить линчевание.

Плевать. Нетерпеливый гость подождет. Пора открывать глаза.

Черт…

В дверь всё трезвонят, а я сжимаю в руке глупый тест и надеюсь, что вторая полоска исчезнет сама по себе. Но она не исчезает, наоборот, кажется яркой, жирной, как будто та полоса, что перечеркнет всю мою размеренную, понятную жизнь.

Смешно. Я ведь планировала поговорить с Владом. Объясниться. Увидеть в его глазах равнодушие – или такую же боль, какую испытываю сама.

Но теперь точно не пойду. Он сказал, что не хочет детей, и со стороны будет казаться, будто я залетела и решила захомутать мужика. Мол, моей деточке нужен отец, так что соизволь отыгрывать роль любящего семьянина.

Ну, уж нет.

Я не желаю ему кабалы, отцовства по необходимости.

Видели, наверное, такие семьи, в которых родители с неестественным воодушевлением говорят, что ребенок помог им остепениться? Все эти нелепые отговорки: «Мы вообще-то планировали!», за которыми скрывается: «Мы думали, что пронесет».

Зато потом эти люди – чаще женщины, чем мужчины – годами твердят заученный текст: «Ох, само провидение нам послало наше маленькое чудо». Что переводится на язык правды как: «Мы надеялись хорошо провести время и разбежаться, а в итоге вынуждены смотреть на рожи друг друга ближайшие восемнадцать лет».

Увольте.

Я не настолько отчаялась.

– Дзыыыыыыыыыыынь!!! – бьется в истерике дверной звонок.

Да вашу ж…

– Ну?! – не очень-то любезно вопрошаю, щелкнув замком.

Передо мной стоит Алиса Давыдова. Одетая в безразмерный балахон и спортивные штаны, с затянутыми в хвост волосами, она совсем не похожа на девушку, к фотографии которой я однажды умудрилась приревновать Влада. Милая, молоденькая, совсем ребенок. Личико без макияжа, смешные веснушки.

Только её мне не хватало…

– Привет, – поднимает ладошку.

– Привет. – Гостеприимная хозяйка из меня никудышная, потому что я спиной закрываю проход. – Давай начистоту. Если ты думаешь, что попросишь прощение, и Влад вернет тебе банковские карты, то ты ошибаешься. Мы расстались.

«Твоя мечта сбылась», – думаю я обреченно.

– Карточки он не вернет, брат дал понять, что всё, лавочка прикрыта. Переживу как-нибудь. Я по другому поводу. Пустишь?

– Нет. Нам нечего обсуждать. Все наши общие интересы ограничивались Владом.

Я груба и совершенно неприятна, но меньше всего мне хочется погружаться в проблемы Алисы. Своих по горло хватает.

– Хорошо, ты можешь поговорить со мной тут? – Она садится по-турецки прямо на пыльный резиновый коврик. – Я три часа тупо бродила по окрестностям не для того, чтобы уйти. Под окнами караулила и ждала, когда ты домой вернешься. Я твой адрес из телефона брата стащила, если он узнает, то убьет меня. Нет, не уйду. Понадобится, тут заночую.

– Договорились, давай разговаривать тут. Слушаю внимательно. Если ты собираешься сказать, что я испортила твоему брату жизнь или что он был счастлив без меня, то не утруждай себя.

– Он тебя любит.

Кто? Давыдов?

Кажется, я начинаю напряженно хихикать. Почему-то все кругом убеждены, что Влад пылает ко мне любовью. Все, кроме самого Влада. Упс.

– Не веришь? После твоего ухода брат никакой. Вообще.

– Да верю, конечно. Небось рыдает ночами и вжимается носом в мой халат под заунывные песни.

В глазах Алисы появляется привычное детское недовольство, но она давит его и произносит сдержанно:

– Он иначе выражает свои эмоции. Он отбрыкивается словами типа «просто привязался», «ценю», «хорошо отношусь». Мне он тоже никогда не говорил про любовь. А меня он любит, без вариантов. Но у него это слово из лексикона исключено за ненадобностью.

– Спасибо за краткий ликбез, – сжимаю кулаки и внутренне тоже сжимаюсь, чтобы не впустить в себя ни единого слова Алисы. – Буду знать.

Ответ её не устраивает.

– Да хватит выпендриваться! Маша, ты мне не нравишься. Ты отобрала его у меня. Но я никогда не видела своего брата таким убитым. Если он будет счастлив, я смирюсь с твоим присутствием.

Голос вздрагивает. Давыдова-младшая из последних сил сдерживается, но глаза её наполняются слезами.

– Это было обоюдное решение, поэтому убитых среди нас нет. Мы оба хотели расстаться.

– Слушай, если вы поругались из-за меня… – Алиса шмыгает носом как нашкодившая малолетка.

– Не из-за тебя.

– Зачем ты перебиваешь?.. Прости, пожалуйста… только на брата моего не срывайся… он хороший… лучше меня… ты его однажды уже обидела…

Вот и что с ней делать?

Велико желание хлопнуть дверью и оставить Алису наедине с собственными капризами. Но мне становится её жалко. Чисто по-человечески, по-женски. Гормоны, что ли, играют? Ну, те, которые отвечают за материнство и заставляют девушек смотреть влюбленными глазками на вопящих младенцев?

В данном случае младенец у нас половозрелый, успевший знатно покуролесить.

Но…

– Я на тебя и не обижалась. Вставай, застудишься.

– Не хочу вставать, я тут останусь. Ты меня не прогонишь! Ты его сначала прости… а потом уже… меня выгоняй… понятно?!

Машет головой, часто-часто. Всхлипывает, размазывая по лицу слезы. На неё начинает накатывать настоящая истерика. Такая глобальная, когда задыхаешься, трясешься и теряешь над собой контроль. Алиса не привыкла к отказам. Её можно понять. Унизилась, душу открыла, а злая нехорошая карга по имени Маша никак не отреагировала.

Ну, что ж. Нужно расти и привыкать к тому, как несправедлив мир взрослых людей, в котором всем начхать на твое мнение.

Кстати, о мирской несправедливости…

Я молча удаляюсь в квартиру и возвращаюсь со стаканом воды. Тяжело вздохнув – будто ребенка собираюсь ударить, – выливаю его на макушку рыдающей Алисы. А затем, дождавшись, когда она замрет от непонимания, втаскиваю её в квартиру.

– Успокоилась?

– Ты спятила??! – захлебывается, но уже не слезами, а водой. – Совсем конченая, да?!

– Да, совсем. Не кричи. Туалет вон там, фен лежит на полочке в ванной. Будешь овощной салат?

Сопит, но кивает.

Полчаса спустя, обсохнув, высушив голову, девушка приходит в состояние стояния. Мы перемещаемся на кухню, где под ромашковый чай, щедро сбавленный валерианой по моему фирменному рецепту (сама я не пью, но Алисе подливаю) разговор идет почти мирно, без претензий и шантажа.

Тему Влада временно не затрагиваем, но я даже благодарна Алисе за внезапный визит. Иначе пришлось бы вариться в собственных переживаниях на тему незапланированной беременности.

Так хотя бы отвлеклась.

Немного.

– А я на работу устроилась, – хвастается Давыдова-младшая. – По вечерам, после учебы. В небольшую кафешку, официанткой. Кстати, нормально так. Чаевые дают. Думала к брату попроситься, но решила не наглеть. Хочет, чтоб сама всего добилась? Ну и добьюсь.

– Молодец. Как у тебя с Максом?

– Никак. Я пригрозила рассказать его жене про нас, а он заявил, что прикончит меня и выбросит в канаву.

– Ужас какой.

– Я его никогда таким не видела…

– Злым?

– Жалким. – Алиска колупает вилкой кусочек помидора. – Он побледнел, на лбу пот выступил. Прикинь? Повторял всё: «Не вздумай ей сказать! Только попробуй! Я тебя уничтожу, если Света узнает». Мне такой слюнтяй не нужен. Я, конечно, его люблю, но… – она показывает мобильный, – номер заблокировала, чтоб не было соблазна вернуться. Иногда хочется ему позвонить, но я записалась на курс терапии. Мне сказали, что я стала заложником нездоровых отношений. Короче, мой парень не просто урод, а урод токсичный. Вот так. У тебя-то всё нормально? – смотрит на меня так, словно догадывается обо всех моих тайнах. – Я даже не поинтересовалась, как ты переживаешь разрыв.

– Всё замечательно. Поверь, есть жизнь после смерти.

– Ну и хорошо, – сестра Давыдова сглатывает. – Ты это, если что, делись со мной проблемами. Я не сдам, честно.

Да-да, так я и вывалила наболевшее.

Как, например, такой заход: «Слушай, я вроде бы беременна от твоего брата, но не планирую сообщать ему столь радостное известие, ибо Владу оно нафиг не упало. Как думаешь, мне увольняться или уйти в декрет на деньги вашей фирмы?»

Представляю реакцию. Если на Алису напала секундная адекватность, это ещё ничего не значит.

– Спасибо. Я рада, что мы нашли общий язык.

Она собирается что-то сказать и уже открывает рот, когда… в дверь начинают ломиться.

Не звонят. Не стучат.

Выламывают с мясом. Такое чувство, что ногой. Время совсем недетское, час ночи, а потому вряд ли ко мне приехал поздний курьер с доставкой.

ДА ЧТО ЗА ДЕНЬ?!

Почему я не могу спокойно предаться унынию?!

А потом нарушитель спокойствия топчется в моей прихожей, весь такой отглаженный, сверкающий голливудской улыбкой, и бубнит недовольно:

– Какого черта ты не отвечала на звонки?! Я думал, всё, конец. Бросил Машку, называется.

– Дим…

– Боже, Сергеенко, я весь извелся! На сутки нельзя одну оставить! Так не поступают!

– Да подожди ты.

– Я не собираюсь ждать! Я уже немолод, мне нельзя нервничать. У меня желудок болеть начинает от стресса.

– У тебя желудок болит из-за того, что последние пять лет ты питался травой, а тут резко переключился на жирную пищу. Погодин, хватит! Успокойся! Будешь ромашковый чай?

Он разувается под собственный возмущенный бубнеж. Остается стоять в одних носках на пороге. Тапок не предлагаю – их попросту нет.

– Маш, кто это… – из кухни показывается Алиса, очень подозрительно рассматривает Погодина, но явно не узнает в нем подчиненного (и друга) собственного брата. – Это твой новый парень, да?

– Я не её новый парень, я против отношений, – глубокомысленно выдает Дима, чем закапывает нас только сильнее.

М-да.

Что за безумный день?..

В глазах Алисы – ураган эмоций. Самых недобрых, ярких, обжигающих ненавистью. Если недавно мы общались спокойно, то теперь она чуть ли не кидается на меня с кулаками. Клянусь, даже вздыбилась, как бешеная кошка. Составила бы хорошую конкуренцию вечно шипящей Маруське.

– Быстро ты забыла Влада, – цедит сестрица Давыдова.

– Каким образом ты забыла Влада? – оборачивается ко мне не самый догадливый Погодин.

– Самым простым, Димочка. По мнению Алисы, ты – мой нынешний хахаль. Кстати, познакомься. Перед тобой младшая сестра Влада.

– А это не так? – девушка хмурится.

– Это не так. Это – Дмитрий Иванович Погодин, он работает с твоим братом и вроде бы дружит с ним же. А ещё он мой коллега.

Театр абсурда какой-то. Желание пробить лбом стену очень велико, но я сдерживаюсь. Моя голова мне всегда нравилась, не собираюсь ею жертвовать из-за того, что кто-то приперся ко мне на ночь глядя и предъявляет ультиматумы.

– Всего-то коллега, даже не знакомый? – скрещивает руки на груди мужчина, и ткань рубашки опасно натягивается. – Вот сейчас обидно было, я тебе вообще-то привез торт… без яиц и животных жиров.

Угу, без яиц, жиров и малейшего удовольствия от поедания. На Диму периодически находят воспоминания о прошлой жизни, где он не питался теми продуктами, которые могли бы умереть своей смертью. Правда, потом его отпускает, и Погодин хвастается тем, как попробовал стейк с кровью.

Короче говоря, парня лихорадит. Он так и не поделился правдой о том, почему слез с полезного питания. Но когда я начинаю над ним глумиться, в глазах Дмитрия застывает вековая тоска.

– Хорошо, ты мой коллега, знакомый и даже приятель.

– Между вами совсем ничего нет? – Алиска переводит взгляд с меня на него. – А зачем он приехал к тебе на ночь глядя? Чисто торт отдать? Звучит как-то подозрительно. Тем более, если вы всего лишь знакомые-приятели.

Хмыкнув, задаю встречный вопрос:

– Ты вот зачем приехала, ещё и без торта? Короче, ребятки, вы разбирайтесь с кем хотите, ругайтесь, деритесь, а я устала.

Если вы думаете, что в этих нарушителях спокойствия проснулась совесть, и они разъехались по домам, то глубоко ошибаетесь. Они оккупировали мою кухню, нарезали торт, заварили новый чайник и начали общаться. А я не могла от них избавиться. Потому что, видите ли, в цивилизованном обществе не принято гнать гостей взашей.

Но смотрела при этом максимально мерзко.

Обсуждали работу, немного – Влада и совсем чуть-чуть – меня.

Чувствовалось, что парочка братцев кроликов (хм, они бы сдружились на фоне помешательства на здоровом образе жизни) пытаются меня прощупать. Вопросами, взглядами настороженными, предложениями «как-нибудь отвлечься».

Даже Алиса, совсем недавно закатывающая истерику, притихла. Видимо, валериана подействовала на нее самым благотворным образом, потому что девушка обмякла.

Если честно, причина её спокойствия кроется в том, что Алиса давно кокетничает с Погодиным. Причем виртуозно. Тут она ложку облизала, тут хихикнула его шуточке, тут восхитилась тем, что Дима в зале жмет от груди больше сотки.

А этот только и рад хвастаться.

Они даже про меня забывают в запале обсуждения фитнес-клуба и любимых тренировок.

– Надо бы ехать, а то Сергеенко вон носом клюет. Тебя подвезти? – интересуется у неё Погодин, когда торт подходит к концу, как и моё терпение.

– Подвези, – Алиска ресничками хлопает с особым энтузиазмом. – Я буду признательна. Ночью так страшно ходить по улице одной, народ-то у нас ненормальный…

Эй, лопух, тебя открыто клеят!

Не ведись!

– Не-не, я тебя не брошу, доставлю в целости и сохранности.

– Дима!!! Ты мне срочно нужен в коридоре, – говорю решительно, пока взаимные намеки не переросли в полное непотребство прямо на кухонном столе. – Слушай, по-братски прошу, – добавляю, когда мы выходим. – Ты лучше к Алисе не лезь, если от Давыдова не планируешь ещё раз в глаз получить.

– Да ну, ты какого обо мне мнения! – отшатывается он от меня, но как-то не слишком активно. – Она ж мелкая совсем, мне нравятся девушки постарше, опытные.

Угу, опытные, жизни хлебнувшие.

– Во-первых, ей исполнилось целых двадцать годочков, а во-вторых, меня хотя бы не обманывай. Напоминаю, ты крутил шашни с Ирой.

– Это другое… бес попутал.

Ах да, про Иру. Секретарша ушла в один день, и о дальнейших подвижках в расследовании мне Погодин не рассказывал. Мол, конфиденциальная информация, вернусь к боссу, тогда и узнаю. Но выглядел он довольным. Наверное, дело сдвинулось с мертвой точки.

– Я предупредила.

В общем, парочка уезжает вместе, недобро сверкая глазами. А я лениво прибираю кухню, чтобы чем-то занять руки, в одиночестве доедаю торт прямо из подложки (не так уж и плох, особенно если отковырять кусочки с ягодами), потом дохожу до туалета и долго рассматриваю тест, лежащий на крышке сливного бачка.

Выбрасываю безо всякой жалости и нажимаю на слив воды.

Кажется, если избавиться от теста, то и проблема исчезнет.

Всё. Ничего не было.

Забудь об этом.

Но чутье подсказывает, что вечно отгораживаться от «случайной ошибки» не получится.

Как минимум из-за того, что через девять месяцев она появится на свет.