Глава 24

Кабан ликовал, празднуя свою предстоящую победу дурацким приторно-сладким мартини, оставшимся в его баре после встречи с очередной любовницей. Галка — палка, сама того не ведая преподнесла ему бомбу, способную стереть с лица земли вора в законе Сашу Седого. Залпом допив противную жижу, бывший положенец схватился за телефон.

— Здравствуй, Гога, — заплетающимся языком пробормотал он. — Назначай сходняк. У меня есть информация, которая будет вам интересна.

— Здоровей видали, Кабан. Смотри, если твоя инфа фуфлом окажется, тебя же и прикопают, — хмыкнул авторитет на том конце провода, и влажно закашлялся, захлебываясь туберкулезной мокротой.

— Зуб даю! — выдохнул Кабан, уже не очень уверенно.

— Зуб — это хорошо. Ладно, звякну тебе, сообщу о решении, — захохотал Гога и отключился.

Кабан поднялся, и пошатываясь спустился в подвал, где держал свое главное оружие. Сына Сани Седого.

Аленка упала на кучу прелой листвы, заботливо собранную кем-то. Тело вновь пронзила боль, но женщина, стиснув зубы, не обратила на нее внимания. Радуясь, что двор пустыне она побежала к калитке, подволакивая ногу.

«Какая же я дура», — лихорадочно соображала Алена. — «Нужно было сразу в полицию идти. Там еще остались отцовы друзья, они помогут».

За своими мыслями она не сразу услышала грозный рык. Женщина обернулась и обмерла, уставившись в ничего не выражающие глаза, оскалившегося белоснежными зубами, добермана.

Седой переоделся, и вышел в холл. Облачившись в свежую рубашку и джинсы, он наконец-то почувствовал себя уверенно.

— Ну, ты бугор элегантен, как рояль, — хохотнул Мишаня, хитро поглядывая на Седого. — Готов к встрече с зазнобой?

— Ты перегрелся, что ли? Или просто перенервничал? Странные какие-то у тебя приколы, — спокойно ответил Саша.

— Да нет, Седой. Зазноба твоя уже часа четыре в гостевой спальне парится, все дверь пыталась вынести. Сейчас затихла. Устала наверное. Я ее в больничке отловил, она винта нарезать собиралась. Там проблема такая… — хмыкнул шнырь, но увидев, что Саша его не слушает, прервал рассказ. О пропаже мальчишки нужно было говорить на трезвую голову, а у бугра сейчас взгляд был настолько безумен, что Миша решил повременить.

— Дурак ты, Миша, — прохрипел авторитет, подавив желание ломануться по лестнице, как пацан. — Почему сразу не сказал, башка твоя дырявая?

— Забыл, — дернул плечом Мишаня, — да и выглядел ты, прямо скажем не для свиданий.

— Цветы у нас есть? — Саша растерянно огляделся.

— Какие цветы? — непонимающе уставился на бугра Миша, явно не зная, что делать.

— Да любые: розы, ромашки, какие там еще бывают? — Саша дрожащей рукой расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чувствуя, что задыхается.

— Ну, фикус где-то стоял в кадке. Его уборщица приволокла. Ой, такой прикол там был. Бойцы из него всю землю вытрясли… — захохотал шнырь, но увидев глаза начальника, запнулся на полуслове. — Бабы теперь орхидеи любят, — взяв себя в руки, вымолвил он удивляясь, как преобразился всегда желчный, жесткий законник.

— Она не баба, — выплюнул Седой, — не такая, как все. Отправь кого-нибудь за веником. Аленка любит герберы. Понял?

Мишаня сорвался с места, исполнять приказ. Саша медленно пошел по лестнице, не зная, что скажет сейчас своей мышке. Он сотни раз представлял себе эту встречу, но сейчас его ноги словно налились свинцом, и горло пересохло, как тогда. В тот день, когда впервые признался ей в своих чувствах. Седой вновь чувствовал себя мальчишкой, но после признания матери не представлял, как сможет вымолить прощения у этой маленькой, несчастной, очень сильной женщины. Саша остановился у двери и прислушался к гробовой тишине, несущейся из-за нее. Он робко постучал, прежде чем распахнуть ее настежь, и сделал шаг чувствуя, что словно проваливается в черную, звенящую пустоту, овеваемую ледяным сквозняком из раскрытого окна.

— Сука! — донесся с улицы испуганный крик Мишани, заглушаемый яростным собачьим лаем. Седой бросился к окну и увидел, как сторожевой пес рвет, чье то маленькое, беззащитное тело. Как его бойцы суетятся возле, пытаясь отобрать у обезумевшего добермана его добычу. Он так и не смог вспомнить, как оказался во дворе. Красная пелена упала на глаза авторитета. Очнулся, только почувствовав вкус крови во рту. «Зубами буду грызть» — вспомнились Саше его слова. Седой не обращал внимания на боль в разодранных руках, и уже не мог остановиться, слушая жалобный скулеж умирающего пса, когда в последний раз сомкнул челюсти на собачьем горле.

Когда все закончилось, он обвел обезумевшим взглядом испуганных бойцов, образовавших круг и созерцающих страшную картину. Скинул с Аленки обезображенное песье тело, и подняв на руки самую желанную женщину на свете, пошатываясь, понес в дом дорогой трофей. Мишаня что-то кричал в телефон, по всей видимости, вызывая скорую. Приблизиться, и уж тем более попробовать отнять у Сани его ношу никто не решился.

— Аленка, родная, — сквозь слезы застилающие его глаза, прошептал Седой, — Я больше никогда и никому не позволю тебя обидеть. Ее ресницы затрепетали, как крылья мотылька, и законник услышал, как сердце пропускает удары.

— Ненавижу! — бессильно прошептала женщина, — Я ненавижу тебя, мразь. Отпусти. И больше никогда не прикасайся ко мне.

Он подчинился, разжал руки, поставив ее прямо перед собой, всегда готовый подхватить мышку, в случае чего.

— Верни мне моего сына, — прохрипела Алена, тряхнув спутанной копной медных волос. Он помнил это ее движение. Видел огонь этих волос, каждую ночь, ласкал их в каждом своем сне, путаясь пальцами и умирая от страсти и нежности. — Верни мне моего мальчика! — выкрикнула она и бросилась на Седого, колотя его по груди, маленькими изодранными кулаками.

— Алена, я не знаю где он. Не делал ничего, успокойся. Я его найду. Найду нашего сына, — твердо сказал он и прижал к себе легкое, сопротивляющееся тело женщины ради которой готов был отказаться от всего, включая собственную жизнь. Только бы она была счастлива. — Как его зовут? Как зовут моего ребенка?

— Сашенька, Санечка, — зарыдала Аленка, обмякнув в его руках, словно сломанная игрушка. И Седой почувствовал, как пол уплывает из-под ног, и воздуха не хватает. Его сын носит его имя, значит не забыла, любила его. Он вновь подхватил ее на руки, оценивая повреждения, нанесенные собакой. И с облегчением отметил, что помимо рваных царапин на предплечьях, других травм нет.

— Прости меня. Я не знал. По углям бы босой пошел, если бы кто-то сказал мне, что у меня есть вы. Ты прости, мне мать рассказала. Жаль что поздно — горячечно выдохнул он, вдыхая тонкий аромат ее волос, а жадно накрыл ее губы своими, и рот наполнился, давно забытым вкусом сладости, которого он не испытывал все эти ужасно долгие годы без любимой мышки. Она все еще не верит ему, не доверяет и боится, он понимал это. Что ж. Имеет полное право.

— Что ж, мышка, все будет ништяк, — уверенно сказал Саша, нехотя отстраняясь от Алены, — Отдыхай. А у меня тут дело нарисовалось. Я верну нашего сына? Веришь?

Женщина лишь мотнула головой, отворачиваясь.

— Не верю, — прошептала она и горько ухмыльнулась. — Что стало с нами, Саша? Почему наши родители, сделали с нами такое? Это же зверство.

— Я не знаю, детка, — тихо ответил Седой сжав зубы до хруста, и быстро пошел к выходу комнаты, понимая, что если задержится хоть на минуту, просто, не сможет уйти.

— Верни мне сына, и я уйду — Алена подняла на него полные боли глаза, в которых застыли хрустальные слезинки. — Ты не нужен мне больше. Отболело. Верни и больше не появляйся в нашей жизни. Ты приносишь мне одно горе. А теперь еще и моему мальчику. Помоги тебе бог, чтобы он был жив. Или я сама, лично убью тебя, — подчеркнув слово моему», с ненавистью выплюнула она.

Седой замер, остановился, закаменев спиной, и не ответив, почти выбежал, с трудом сдерживая рвущийся из груди звериный крик.

Алена обрушилась на кровать, и уткнувшись лицом в подушку, зарыдала. Сердце рвалось на части, от невероятной боли. Переживет. Она опять переживет разлуку с ним, она привыкла. Он не нужен им, так же, как и они не были нужны двадцать лет. Алена вспомнила глаза Сани, прогнавшего, унизившего ее, разрушившего жизнь — глаза волка, увидела звериный оскал, рвущего собачье горло хищника. И сама того не желая, вспомнила тот день, когда у нее отняли ее любимого мальчишку, навсегда погрузив во мрак ненависти, страха и боли. С тех пор она ненавидит свой день рождения.