Глава 28
1997 год
Муравей вышел из ресторана, благостно улыбаясь. Валюшка, пьяно смеясь, повисла на его руке. «Давно уже пора бы избавиться от надоеды, да привык уж больно» — вяло подумал бандит, ущипнув девку за грудь полными пальцами. Она хохотнула, и жарко задышала ему в лицо.
— Пойдем уже, лярва, — весело хмыкнул авторитет, подталкивая подругу к стоящему неподалеку джипу «Гранд Чероки», единственному в маленьком городишке.
— Слушай, давай пройдемся, — капризно протянула Валентина, надув губки. — Погода хорошая.
— Ага, дубак, — недовольно пробурчал Муравей, втискивая полное тело в салон автомобиля. — Садись давай. Хотя, ты можешь и погулять, если уж так желаешь, — подумав, сказал он, глядя на Валюшку, и захлопнул дверцу, наблюдая в зеркало заднего вида, как девка суетливо подобрав подол длинного, но странным образом ничего из ее прелестей не скрывающего, платья, спешит к машине, забыв о желаемом марш — броске.
— Что же ты, курица, передумала гулять? — заржал бандит, не сводя глаз с надувшейся девицы, и повернул ключ в замке зажигания. Это было последнее, что он увидел в своей жизни. Сильнейший взрыв разворотил дорогой автомобиль, выбил стекла единственного в городе ресторана, отбирая жизни Муравья, и Валюшки, которая так некстати решила отложить желанную прогулку.
Игорь Евгеньевич сидел в кабинете прокурора города, положив ноги на низкий, стеклянный столик. Телевизор они не выключили, ожидая, просто молча сидели, попивая ледяное темное пиво из запотевших кружек. Павел Милованов нервно мерил шагами кабинет, поминутно поглядывая на золотой ролекс.
— Не мельтеши, — поморщился Бондарев, — все будет как надо, Паш, — слегка сбавив тон, сказал он как раз в тот момент, когда по телевизору показали развороченный взрывом джип. Павел Милованов, дрожащей рукой схватил пульт от японского телевизора, и по экрану побежал звуковой бегунок.
— Теперь мы с тобой хозяева в этом городе, — дослушав до конца репортаж, освещаемый глупой девицей, выдохнул он и поднял кружку с пенным напитком, — за это нужно выпить.
— Не нравишься ты мне, Паша. Уж не из-за этой ли гниды ты так расстроился? Собаке собачья смерть. Валюшку, правда, жаль. Хороша была давалка, — криво усмехнулся Игорь Евгеньевич, вспоминая минуты блаженства, подаренные ему молодой бестией. Но всегда приходится чем — то жертвовать. А девка, самое малое из того, что он боялся потерять.
— Да нет, с сыном у меня проблема, — задумчиво вертя в руках бокал, ответил прокурор. — Совсем от рук отбился. Не знаю я Игорь, что этому ублюдку не хватает. С золотой посуды жрет, ни в чем не знает отказа.
Игорь Евгеньевич усмехнулся. Про сына Милованова, он знал всю подноготную. Вот только и у него в семье творилось черте что. У его дуры дочери пузо скоро на нос полезет, и аборт делать поздно. Жаль, что этот ублюдок Седов уже в тюрьме. В противном случае он бы просто растерзал его собственными руками. Сучонок, да как он мог даже прикоснуться к его дочери. От злости Игорь заскрипел зубами, что не укрылось от внимательного взгляда Павла.
— Есть у меня одна идея, Игорек, — усмехнулся прокурор, наблюдая за приятелем. — А не породниться ли нам? Сыграем свадебку, заодно и активы объединим. У тебя-то тоже проблема с дочерью серьезная. А так и овцы целы и волки сыты.
— Откуда знаешь? — выдохнул Игорь Евгеньевич, поперхнувшись пивом.
— От верблюда, Игоряша, — захохотал Милованов, выплескивая нервное напряжение, скрутившее его тело. — Так что, по рукам?
— И ты думаешь, твой сын согласится байстрюка воспитывать, — ошеломленно пробормотал Бондарев.
— А мы ему не скажем. И тебе хорошо, и мне. Думаешь приятно, когда у тебя сын заднеприводный? Нет, Игоряша, лучше с палкой по кустам, чем с котомкой по тюрьмам. Завтра же детей познакомим, а через недельку свадебку замастырим.
— Не согласится она, любит этого утырка, — вздохнул Игорь, представив полные боли глаза дочери. Внутри все противилось такому повороту событий, но это был самый лучший, самый правильный выход из положения.
— Ты отец, или хвост собачий? — поморщился прокурор, и Игорь Евгеньевич заметил, что язык его уже заплетается. — Заводик им подарим, ну тот, из-за которого мы Муравья завалили. Повязаны мы с тобой, Игорек. А дернешься, как муравья тебя прихлопну. Ты знаешь теперь, что это очень легко — вкрадчивым голосом закончил Павел.
Игорь Евгеньевич вздрогнул, и протянул руку, скрепив этим самым противную ему договоренность. Ссориться с Миловановым резона не было.
Аленка не спала. Отец вернулся домой пьяным и злым. Ее жизнь превратилась в череду слез и постоянных издевок. Мать, заперев ее дома, почти с Аленой не общалась. Только на сугубо бытовые темы типа «жрать будешь?». Девушка сидела взаперти, и умирала от страха за своего нерожденного еще, но уже никому не нужного ребенка. А что если с ним что-то случится? Что будет, если ей станет плохо? Мать вряд ли вызовет скорую, для спасения ее малыша. Только в том случае, если настанет прямая угроза ее жизни, так ей приказал отец, которого мама в последнее время боялась до одури. И никто не сможет помочь ей. В такие ужасные моменты Алена тревожно хваталась за пока еще плоский живот, в надежде защитить свое дитя.
— Я никому не позволю обидеть тебя, — шептала она, словно в бреду.
А Сашка молчал. Ни одной весточки, маленького письма — ничего. Алена понимала, что его письма, скорее всего, до нее просто не доходит, но душа все равно рвалась от обиды. Она осталась совершенно одна. С маленьким человечком, с ее Сашенькой. Девушка материнским сердцем чувствовала, знала, что у нее родится мальчик, которого она назовет именем того, кого любит.
Отец возненавидел ее, не проявляя к ней никакого интереса, с тех пор как упек Сашку за решетку. Молча приходил со службы, и также молча уходил, не обращая на дочь никакого внимания. Время тянулось, словно резиновое, лишая Алену разума. Девочка легла на кровать и не сразу заметила появившегося в комнате отца, глядящего на нее со странной смесью жалости и отвращения.
— Папа… — удивленно, с нежностью произнесла она, вскочив с неудобного ложа, чтобы броситься к нему, обнять, вновь почувствовать себя любимой. Но остановилась, натолкнувшись на взгляд отца, и опустилась на краешек кровати, ноги стали ватными. Она вдруг вспомнила, кто виноват в ее несчастье. Он вновь смотрел на нее сурово, не как на родную дочь, а словно видел перед собой одного из пойманных им преступников. Тех, кого он уничтожает каждый день. И сейчас он пришел за ней. Сердце выдало несколько ударов и замерло.
— Ты выходишь замуж, — объявил он, — свадьба через неделю.
— Нет, — выдохнула Алена, — Я люблю Сашку. Это предательство.
— Чтоб я не слышал больше об этом выблядке, — заорал отец, брызжа слюной. Аленку затошнило от запаха пива, заполнившего ее комнату. — Я сделаю все, чтобы у тебя было будущее, даже если для этого мне придется тебя связать, и волоком волочить в этот гребаный ЗАГС. Ты, проблядь малолетняя, еще не поняла, что я сгною твоего Ромео, уничтожу, если ты не будешь сговорчивой?
— Папа, папочка, — зарыдала Алена, бросаясь на колени перед отцом, — Я не хочу так жить, не буду.
— Куда ты денешься? — отрезал Игорь Евгеньевич, без жалости глядя на потерявшую разум дочь. — Все уже решено. Твой жених — сын моего друга. Ты выйдешь за него, иначе я выкину тебя из дома. Пойдешь на панель. Будешь раздвигать ноги перед всяким, чтобы ублюдка своего прокормить. Как тебе такой вариант, дочура?
Отец стоял в дверях, едва сдерживаясь, чтобы не ударить рыдающую Аленку, валяющуюся у него в ногах. Выбить из нее выродка. Девушка, словно почувствовав его настрой. затихла, крепко обхватив руками живот в защитном жесте. Он развернулся, и молча вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
Глава 29
— Здравствуй, Седой, — услышал Саша, несущийся из трубки, серьезный голос Гоги, сразу поняв, что его ждут неприятности. Он знал, что так и будет, потому был готов. — Привет, бродяга — выдохнул он.
— Базар есть. Через час в кабаке, — твердо сказал вор, и отсоединился.
Седой накинул на плечи халат, почувствовав озноб, и закурил, усевшись в кресло. Ему совсем не хотелось оставлять спящую Аленку, даже на минуту, на миг. Не хотелось разговаривать ни с кем, кроме женщины, которую он только что вновь обрел. Но отказаться от разговора с Гогой было равносильно самоубийству. Саша медленно поднялся и пошел одеваться, на ходу размышляя, чем вызвана такая спешка, что один из главных людей сходняка пригласил его на беседу. Пока на беседу.
Спустя час, Седой вошел в небольшой, полупустой ресторан и огляделся. Гога сидел за самым дальним столиком, и ожесточенно чистил креветки плохо слушающимися, огрубевшими пальцами. Саша знал, что вор отморозил их на лесоповале, хотя авторитет очень не любил об этом рассказывать.
— Здравствуй, вора — поприветствовал Гогу Седой, садясь на стул напротив. Авторитет поднял на него мутные глаза, и подозвал официантку, которая материализовалась возле него в считанные секунды.
— Что закажешь, Саня? — спокойно спросил законник, отправляя в наполовину беззубый рот очередного водяного таракана.
— Гога, ты ж меня не угощать сюда позвал. Давай ближе к телу, как говорил Де Мопассан, — хохотнул Седой, не сводя взгляда с сидящего напротив.
— Нет уж, уважь старика, Саша. А потом ты мне обстоятельно расскажешь, что вы с Кабаном не поделили, и какие предъявы у него. Он инициировал сбор сходняка, внеочередной, заметь. Значит есть у него, что сказать. Ты знаешь, что я к тебе, как к сыну отношусь. Но в случае, если у него есть что-то на тебя, даже я вряд ли помочь смогу — закаменел лицом старый вор.
— Кабан, сука красноперая — выплюнул Седой, но на старика его слова не произвели впечатления. Он знал все о бывшем смотрящем. Но тот не имел титула, а потому мало его интересовал.
— Эх, Саша. Такие твари самые опасные. Поверь старому волку, — криво усмехнулся Гога, раздавив пальцами очередной панцирь морского гада. — Короче, сходняк завтра. Я тебя поставил в известность, на этом моя миссия заканчивается.
— Ладно, старик. Двум смертям не бывать, — усмехнулся Саня, понимая, что ничем хорошим завтрашнее мероприятие для него не закончится в любом случае. Кабан отомстил, ударив по самому больному.
Вернувшись домой, он с удивлением отметил, что особняк погрузился в полную тишину. Мишаня сидел в темном холле, вертя в руках граненый стакан, пахло водкой.
— Ты почему не ушел? — спросил Саша, глядя на шныря, ставшего ему другом.
— Только крысы бегут с тонущего корабля, бугор, — усмехнулся Миша, протягивая ему второй стакан. — Дурак ты, Саша. Целую жизнь угробить, чтобы вот так просто все профукать.
— Может и дурак, — задумчиво хмыкнул Седой, — Только есть вещи, Мишаня, посильнее власти. Я жил, как черновик, понимаешь? Существовал, всю жизнь оглядываясь назад.
— У Кабана твой сын — залпом ополовинив стакан, Миша занюхал горечь рукавом. — Ромашка звонил. Просил спасти мальчишку. Вот, прислал с посыльным тебе, — он рассыпал перед Седыми стопку бумаг, подписанных Миловановым — Договор на передачу завода, на имя Милованова Александра Романовича и на твое имя в равных долях. Сломался, петух. В больничке загорает с инфарктом.
— Алена где? — Седой перебрал руками белые, чуть смятые листы.
— На кухне шуршит. Поваришка-то тоже лыжи смазал. Жрать нужно что- то. А я сам знаешь, тот еще кашевар. Суки, даже не дождались решалова. Сразу свинтили. Значит все уже определено. Ну, если ты конечно за ум невозьмешься.
— Слушай меня внимательно, Миша. Завтра, я заберу парня. Отдадут, никуда не денутся. Спрячешь ее и мальчишку. Только так скроешь, что ни одна тварь не знала, куда. Сам при них останешься. Глаз не спускай.
— Я разберусь, — выплюнул Седой, прекрасно осознавая, что в этот раз, живым ему выбраться вряд ли удастся.
— Пойдемте есть, — позвала Аленка, спустившись по лестнице. — Я бефстроганов приготовила. Надеюсь, любите бефстроганов?
— Обожаем — Сказал Седой, и женщина увидела на его лице вымученную улыбку. — Алена, родная, завтра я верну нашего сына, и вы уедете.
— А ты? Я без тебя с места не двинусь, упрямо выдохнула она, блеснув глазами.
— Я чуть позже присоединюсь — ухмыльнулся Саня, и женщина все поняла.
— Нет, — твердо сказала она, упрямо выпятив вперед подбородок. — Сашулю спрячешь, а я буду с тобой. Я не могу потерять тебя опять. И это не обсуждается.
— Ты сделаешь так, как я сказал, — по стали мелькнувшей в глазах бугра Мишаня понял, что работенка ему предстоит не из легких.
— Тогда тебе придется убить меня, — выплюнула Алена.
***
Роман Павлович лежал на больничной кровати. Правду говорят, жизнь перед глазами проносится, когда смерть рядом. Он вдруг понял, что не хочет больше бороться. И ему стало страшно, до одури, до сжирающего душу отвращения. Роман не сразу услышал тихие шаги, потому пропустил момент, когда к нему подошел человек в белом халате, лицо которого было скрыто маской.