Глава 11

СЕНТЯБРЬ 2019

— Значит, всё дело в девушке?

— Да.

— Не расскажете о ней?

Я откинулся на спинку стула. Сцепив пальцы рук в замок, безразлично отвёл взгляд. Недавние воспоминания были слишком яркими. Там были ответы, я даже парочку нашёл. Но озвучивать их вслух совершенно не хотелось.

Пока всё не пойму…

— Это ведь та самая девушка? Которую вы спасли?

— Да. Она.

— У вас с ней сложные отношения?

— Я бы так не сказал. Они простые до неприличия, потому что у нас их нет.

— Тогда почему разговор о ней вызывает у вас такую реакцию?

— Вы про то, что я сцепил руки? — едва улыбнулся, нервно постукивая большими пальцами друг о друга.

— Нет, про ваш взгляд. Рискну предположить, что именно из-за неё вы пришли ко мне.

— Не совсем.

— Послушайте… — психиатр снял очки и недовольно нахмурился. — Вы сами ко мне пришли. Чтобы разобраться и найти корень проблемы, нужно… Нужно многое рассказать. Если вы будете лгать, это совсем не поможет.

— Я не лгу.

— Всё, что вы расскажете в этом кабинете, здесь и останется.

— Это меня не волнует.

— Тогда скажите, почему вы отрицаете связь с этой девушкой?

— Потому что сейчас она мне видится только… Только в сексуальном плане. Это не так важно, как может показаться.

— Хорошо.

Мужчина встал и подошёл к окну. Он о чём-то долго думал, давая мне возможность осмыслить всё сказанное и принять нужное решение.

— Секс. Это сложная тема для вас?

— Нет.

— Тогда расскажите, почему вы сказали именно так?

— Я сказал правду.

— То есть сексуальные отношения для вас важнее, чем дружба или любовь?

— Нет.

Вновь пауза. Он подловил меня.

А мне казалось, что я знаю правильные ответы. Или действительно всё дело в Манюне? Стоит только задуматься, и всё летит в псу под хвост!

— Хорошо… Хорошо, — мужчина вновь сел за стол и как можно добрее посмотрел на меня. — Что вы можете мне рассказать о своих родителях?

— Они у меня есть. Как и у любого другого.

— Мать? Какие у вас отношения с матерью?

— Никаких. Я их не поддерживаю уже очень давно.

— Вам сложно о ней говорить?

— Нет. Скорее неприятно.

— Тогда давайте об этом и поговорим. Расскажите мне о ней.

***

ИЮЛЬ 2019

Мне до сих тяжело смотреть ей в глаза. Пусть сейчас взгляд выглядит пустым, хоть и немного радостным. А ещё очень открытым и… неживым.

Можно ли требовать чего-то другого от фотографии, искусно перенесённой на камень?

Сунув руки в карманы, я стоял у ограды, не решаясь зайти внутрь. Отсюда и так всё прекрасно видно. Что за могилой кто-то присматривает. Сорная трава аккуратно прополота. Никаких искусственных цветов, настоящие хризантемы. Да и самое кованое ограждение не так давно красили.

За всё увиденное мне стало немного совестно.

Это я должен был следить за могилой. А не был здесь с самых похорон.

Проклятье!

Вокруг было пусто. Хмыкнув, огляделся: я думал, что здесь будет более… оживлённо.

Мне нужно было принести цветы. И что-то ещё. Может, игрушку. Или конфеты. Что-то, что любила Лена.

Выдохнув, вновь посмотрел на лицо своей младшей сестры. Время теперь навсегда остановилось для неё. Она будет вечным ребёнком. И она никогда не осудит меня. Не обвинит. Не скажет, что это именно я прервал её жизнь. Да она и никогда не сказала бы такого. Она ведь любила меня…

А я любил её.

И вот итог.

Калитка открылась бесшумно. Окинув взглядом небольшую скамейку, решил не садиться на неё. Потерев пальцами грубую ткань джинс, присел на корточки рядом с надгробием.

Ленка.

Я должен что-то сейчас сказать, а слов нет. Они все застряли где-то внутри.

Что же я сделал не так? Где допустил ошибку? Был слишком строг? Или, наоборот, — недостаточно? Я Пытался быть добрым, а нужно было быть жёстче, уверенней в себе. Не бояться быть… деспотичным. Тогда она сидела бы дома, она не пошла бы за мной в парк. Она бы побоялась… А я совсем этого не хотел.

И Лена заплатила за это жизнью. Своей жизнью.

Посмотрел на свободное место рядом.

Оно для меня.

Когда-нибудь тут буду и я. Рано или поздно.

И даже не знаю, чего я хочу больше: оказаться в земле здесь и сейчас или вообще никогда?

Поджав губы, недовольно склонил голову набок. Калитку, конечно, хорошо смазали, но небольшой скрип всё же был.

— Я так и думала, что ты будешь здесь.

Напряжение спало само собой. Сдержанно выдохнул и расслабился.

— Да?

— Да.

— Что ты тут делаешь? И как узнала? Следила что ли?

— Нет. Мне кое-кто рассказал, где… где это место.

— Макс?

— Нет.

Манюня осторожно присела на скамейку. Слишком шумно шелестя целлофановой обёрткой, что-то доставала.

— Держи.

Цветы. Розы. Значит, сюда ходила не она.

— Я уж подумал, что это ты решила навести здесь порядок.

— Нет. Я впервые здесь, — голос Мани немного дрожал. Она боялась. И понятно чего: меня.

— Ты думаешь, что я совершу какую-нибудь глупость?

— Нет. Ты и так её чуть не совершил.

— Это что же?

— Чуть не умер, — Манюня была серьёзна, как никогда. — Я не хочу больше такого. Это очень страшно.

— Да. Ты права.

— Но зато я теперь понимаю тебя.

— Нет, Манюнь, не понимаешь. И не поймёшь.

— Я пойму.

Этот голос заставил меня встать и нехотя обернуться. Его я не слышал очень и очень давно. И, если честно, ещё столько бы же не слышал.

Сжав зубы, недобро посмотрел в давно позабытое лицо.

Так уж вышло, что мы с Леной пошли в отца. Это было лишним и ненужным напоминанием о том, кто мы есть. Словно под копирку… Но не глаза. Этим ледяным взглядом я обязан именно ей. Своей матери.

И она сейчас стояла возле ограды и почти радостно смотрела на меня. А от этого взгляда хотелось брезгливо передёрнуться и умыться.

— Это я позвала её, — Манюня встала и сделала шаг назад, к ограде.

Теперь всё понятно. Вот чего она боялась. И не зря. Желание задать трёпку и поставить её куриные мозги на место было так велико, что даже руки зачесались.

Какое право она имела притащить эту… дрянь сюда? К Лене? После всего?

— Твоих рук дело?

— Я часто хожу к Леночке.

— Она не нужна была тебе при жизни, но после смерти ты нашла для неё время?

Мои едкие слова стёрли улыбку с лица матери. Теперь она не выглядела такой счастливой.

— Серёжа… — Манюня примирительно подняла руки. — Тебе нужно с ней поговорить.

— Не называй меня так! И это вообще не твоё собачье дело.

Девушка вспыхнула и слишком близко подошла ко мне. Я даже почувствовал тонкую нотку её духов.

— Всё правильно. Не моё, а твоё. Я, пожалуй, пойду. Удачно вам поговорить.

Хлопнув калиткой, всё ещё злая и раздражённая, Манюня двинулась прочь, громко шурша гравием.

— Я подожду тебя у машины!

Вот же!

Едва не сплюнув на землю, злобно посмотрел прямо в глаза матери. Ощущение того, что я гляжу в зеркало не покидало меня.

— Сергей, я давно хотела позвонить тебе. Но просто не знала с чего начать…

— Что-то поздно ты спохватилась, — осклабившись, в упор смотрел на неё, вкладывая в свой взгляд всё, что испытываю. Говорить слишком неприятно и больно.

— Нет. Просто ты не дал мне шанса.

— Шанс у тебя был. И не один. И даже не два. Ты же помнишь, что ответила мне тогда? Помнишь? — дрожь в голосе получалось сдерживать с большим трудом. Сделав шаг в сторону, махнул рукой в сторону могилы Лены. — Полюбуйся на результат. Неужели ты думала, что я буду так благороден и буду винить только себя?

— Ты ни в чём не виноват…

— Виноват! — мой крик изрядно напугал мою мать. Она боязливо сжалась, опустив взгляд. — Виноват! Это из-за меня она здесь. Я не защитил её! По моей вине Лена умерла. Но и ты приложила свои руки. И ты, и… отец.

— О мёртвых нельзя…

— Да мне срать на него! Пусть юлой в гробу вертится! Его вины здесь больше всего! И ты… Ты так спокойно ходишь к Лене. Тебе не стыдно? Хорошо спишь после таких прогулок? Ешь? Живёшь? Чем успокаиваешь себя? Чем? Или тебе также плевать? Как и тогда… — презрительно поморщившись, пытался успокоиться. — Как и всегда.

— Ты не справедлив ко мне.

Кровь прилила к лицу. В ушах упорно и противно звенело. Я зачем-то рассматривал мать, пытаясь вспомнить, какой она была тогда. Пятнадцать лет назад. Как выглядела, как говорила, как пахла.

Сейчас, пожалуй, она выглядит хорошо. Седина тщательно закрашена, моложавая внешность хорошо сбавляет ей года. Тёмные и короткие волосы аккуратно зачёсаны назад. Немного острое и худое лицо почти не изменилось. Разве что морщинок прибавилось в уголках глаз.

Да и сама она такая же худая и сухощавая. Как девочка.

Только взгляд стал блёклым, тусклым.

— Думаешь мне не тяжело? Думаешь мне хорошо? — в голосе матери послышались слёзы.

— А мне плевать. Мне плевать, что ты чувствуешь. Ты для меня умерла давным-давно. Сейчас же просто противно. Видеть тебя здесь. Можешь и дальше успокаивать себя, заглаживать вину всем этим, — яростно обвёл рукой пространство возле могилы. — У тебя хорошо выходит. И если не хочешь проблем, то перестань общаться с Ман… С Марианной. Она девушка добрая, не знает какой гадиной ты можешь быть. И не вздумай меня искать. Больше у тебя нет сына.

Ушёл я на взводе. Взбешённым донельзя. И что больше всего раздражало, так то, что я не смог сдержаться. Мне вообще не стоило с ней говорить. Нужно было развернуться и уйти. Теперь же злость надолго поселилась во мне.

Манюня ждала меня возле автомобиля. Увидев моё состояние, просто отошла в сторону, но всё же решилась сесть, когда я открыл перед ней дверь.

Мы молча пристёгивались. Я дёргано завёл машину и решил расставить все точки над i. Для этого пришлось пару раз глубоко вдохнуть.

— Маня, запомни раз и навсегда: у меня нет семьи. Нет родственников, нет родных и близких. Нет родителей. Единственная, кто у меня была, это сестра. Поэтому все попытки доказать обратное обречены на провал. Ты ничего не знаешь обо мне, о моей семье. И лучше не знать. Повторяю последний раз: у меня никого нет. Моя мать умерла давным-давно. Ясно? — рявкнул так, что Манюня с вызовом посмотрела на меня.

— Ясно.

— Отлично. Больше к этой теме не возвращаемся.

***

СЕНТЯБРЬ 2019

— Что вы можете рассказать мне о ней?

— О матери?

— Да.

— Не знаю. Наверное, ничего хорошего.

Воспоминания всколыхнули нечто внутри. Теперь мне стало жарко. Я не хотел о ней говорить не потому, что неприятно, а потому что обязательно разозлюсь. Выйду из себя.

Когда речь заходит о семье, я теряю контроль.

Это то, с чем я до сих пор не справился. Даже смерть Лены не воспринимается так… остро.

— Понимаю. Последнее ваше воспоминание? Какой она запомнилась вам больше всего?

Я закрыл глаза. Встреча на кладбище почти выветрилась из головы. Там был только сумбурный образ. Сжав зубы, нахмурился.

Ну что же. Передо мной при слове «мама» всплывает только одна картина. Жуткая, неприятная. Финальная точка в наших отношениях.

— Это было в две тысячи четвёртом году. Дембель. Я вернулся домой после срочной службы в ВДВ. Дома меня совсем не ждали. Дверь мне открыла сестра — то последнее, что я чётко помню.

— Ваша мать?..

— Я сломал ей челюсть и выбил три зуба. Ударил её по лицу гантелей. Всё было в крови: руки, лицо, форма.

— Вы часто били свою мать?

— Нет. Я вообще никого не бил до того дня. Но именно такой я и запомнил её. Рыдающей, с синяками, ссадинами и умоляющим взглядом.

— Вы жалеете о том, что произошло?

— Если о вы говорите о чувстве вины — то нет. Скорее, если бы мог, то не делал бы этого. Но тогда все было по-другому. Мне нужно было сделать выбор. И я его сделал.

***

ЛЕТО 2002

От нагретого перрона так и веяло жаром. Стиснув беретку в руке, закинул сумку за плечо и зажмурился, вдыхая совершенно незнакомый и давно забытый запах города. Так лучше чувствовалась. А ещё не было видно лиц других людей.

После такого сплочённого коллектива и довольно хорошего отношения на протяжении двух лет возвращаться на самое дно не очень хотелось.

Было больно видеть… как встречают других. Это самое неприятное. К равнодушию быстро привыкаешь. Как и к плохому. Но возвращаться оказалось чертовски сложно!

Уверенно шагая вперёд, опустил взгляд.

— Серёга, стой!

Обернулся назад: Сашка. Так получилось, что мы с ним дембельнулись вместе. Сжав ручки сумки, немного нахмурился. Солнце светило прямо в глаза. Теребя беретку пальцами, нервно оглядывался по сторонам.

Крепкое рукопожатие привело меня в чувство.

— Ты куда?

— Домой.

Странное слово. Дикое. Чужое.

— Ну ладно… Я с чего-то подумал, что ты нездешний.

— Это потому что меня никто не встречает?

Да. Я никому не нужен. Уже очень давно. Сашка стоял в компании друзей. Тут же были родители и девушка.

Нахмурился ещё сильнее.

— Нет. Просто никуда не торопишься, — Саня добродушно улыбнулся. — Тебе есть где остановиться?

— Есть.

— Точно?

— Точно.

— Ну… Тогда, бывай. Если что — звони. Номер знаешь.

Теперь рукопожатие было осторожным. Он явно не поверил мне. Да и плевать. С трудом улыбнулся в ответ и направился в сторону метро.

Как быстро пролетели эти два года. Мне бы стоило остаться. Согласиться служить дальше. Это точно моё. Никакого отторжения.

Но Лена! Я вернулся только из-за неё. Только ради неё. Как она жила? От неё пришло всего одно письмо. На первый Новый год. Небольшое. Написанное аккуратным детским почерком. Рассказывала про школу. И ничего про родителей. С десяток строчек. Всё. Дальше тишина. Даже не удивлялся, что трубку дома не брали.

Сходить с ума? Так ли это тяжело. Нет. Тяжело засыпать вдали от Лены и знать, какого ей сейчас приходится.

Я бросил её. Оставил одну. Маленькую девочку.

Если бы не Лена, я бы и не думал идти сейчас домой. Лучше бы на вокзале заночевал. Не привыкать.

Когда говорят о домашнем насилии…

Это всегда выглядит слишком напыщенно и лживо. Все эти синяки, крики. И образ дичайшего монстра. Когда смотришь на такого тирана, сразу понимаешь, что к чему. Что такой человек — чудовище.

А как бывает на самом деле?

Обычная семья. Обычные люди. Обычная жизнь. Вялотекущие дела, дни, похожие один на другой. Быт. Даже не так. Бытовуха. Всё как у всех. Ты расслабляешься. Плывёшь по течению.

И тогда происходит взрыв. Он может быть из-за проблем на работе, из-за плохо выглаженной рубашки, косого взгляда или двойки в дневнике. Повод может быть любой. Его может и не быть вовсе.

Просто вспышка. И милый, обходительный мужчина превращается в зверя. Когда пудовые кулаки работяги выбивают дух из беззащитной женщины — это гадко, мерзко. Когда она его прощает и любит — и того хуже.

Я рано научился различать его настроение. Это словно завести внутренний барометр. Чувствуешь загодя. Отец ещё не пришёл домой, а я знал, чем закончится сегодняшний вечер.

Если не буду сопротивляться — синяками. Если буду… Хорошо, если не понадобится ехать в больницу. Но и там я привык врать.

Мне всегда было жаль маму. Лез её защищать. Кто, если не я, мог это сделать? Сколько раз закрывал её собой? Даже бросался на отца. И получал за это по полной. Но это казалось такой ерундой.

Когда мама утирала кровь с моего лица и прикладывала лёд к синякам, я думал лишь о том, что ей досталось меньше. Пусть он сегодня выместил злость на мне. Но ей было не так больно. Хотя то, что происходило в спальне трудно было не слышать. Я старался, но выходило плохо.

Вспышка гасла. Снова размеренная жизнь. Один день похож на другой. Вроде бы и забылось всё. Отец мог быть даже добрым. Всё время ожидая подвоха, я группировался, огрызался и смотрел на мир совсем недетским и злобным взглядом. Ничего не происходило.

Тогда я расправлял плечи. Чувствовал себя уверенно. Начинал радоваться всему… Пока новая вспышка снова не убивала нас.

Очередная история о падении и неуклюжести вызывала сочувствие в глазах окружающих. Особенно, когда мама со смехом рассказывала, как под ней, худенькой и очень стройной, сломалась табуретка. И все со смехом удивлялись.

Ведь никто бы и не поверил, что это отец нас бьёт. Разве может этот работяга, рубаха-парень, улыбчивый и смешливый выбивать кулаками остатки разума из собственной жены и сына? Разве может? Нет. Конечно, нет.

Он на такое неспособен.

Слушая истории про доброго отца, всегда вспоминал нашу кошку. Это была первая и последняя попытка завести домашнее животное.

Я нашёл маленького котёнка в подвале, когда прятался там от очередной отцовской разборки.

Поняв, что мама ничего не хочет менять, и её почти всё устраивает, желание защищать куда-то испарилось. Просто сбегал из дома, шатаясь по вечерним улицам или отсиживаясь в заброшенных гаражах-ракушках, подвалах.

Маленький рыжий комочек. Мокрый. Голодный. Дрожащий.

Пока позволяла погода, я приносил немного еды сюда, в подвал. Но скоро осень стала совсем холодной. Котёнок бы замёрз.

И однажды я решился. Спрятал его за пазухой и принёс домой поздно вечером, когда отец уже спал.

Мама ничего не сказала. Только поправила ворот халата, чтобы я не увидел тех багровых следов на её шее. Достала блюдце и налила молока.

Котёнок был очень умильным. Особенно когда его мордочка с приятным чавканьем опускалась в блюдце.

Я хотел его назвать Рыжиком. Или Огоньком. Или Тигром. Вариантов было много. Решил, что утром придумаю.

Но утром я хоронил котёнка, размазывая кровавые сопли по лицу. Отец не спал. И был не в духе. Сорвался на меня, что я где-то шастаю, на ночь глядя, и принёс непонятную блохастую тряпку.

Он схватил котёнка за шкирку и с силой швырнул в стену.

Я видел это раз за разом, выслушивая бравые истории о «добродушии» своего отца. Хороший же малый. И семья крепкая. Здоровая.

Когда Саня рассказывал, как он с отцом ловил рыбу, я пытался представить, как это? Как это жить в нормальной семье. Наверное, здорово.

Здорово иметь родителей. Иметь детство. Друзей.

Но мне действительно было не понять. Замкнутый, необщительный и вечно хмурый ребёнок. Такой не нравится сверстникам. Такого не любят.

Можно было бы пустить в ход кулаки, но я всегда сбегал. Боялся. Ведь видел всё это и не раз.

Зато в семь лет я уже знал адреса всех библиотек в нашем районе. Всех детских клубов. Знал, где можно спрятаться в моём дворе или соседнем. Знал все чердаки. И постепенно приходил к решению, что однажды сбегу. Сбегу и заберу маму.

Наивный, глупый.

Мама же просто терпела ради меня. Ведь так? Не хотела и боялась жить одна. Да? Сама ведь говорила это своим жарким и сбивчивым шёпотом, когда губы оплывали после очередных побоев. Что мы перетерпим и все будет хорошо. Просто папе тяжело.

Я все спланировал. Пойду в училище или колледж. Найду работу и заберу маму. Мы сможем прожить вдвоём. Часто говорил ей о том, что скоро всё изменится. Осталось чуть-чуть. Всего чуть-чуть. Каких-то два или три года. Нужно потерпеть ещё немного.

Мама соглашалась.

А потом родилась Лена.

Смотря на этот маленький багровый комочек, задумчиво жевал губу.

Зачем мама это сделала? Зачем? Она что, дура? Такая глупая, что не понимает?

Умные люди с учёными степенями стали бы говорить о ревности. Что старший ребёнок не смог смириться, что теперь не он «царь горы».

А я просто переводил взгляд с новорожденной сестры на маму и обратно, представляя, как вместо котёнка окажется Лена.

И как мы будем жить дальше.

Теперь я стал грушей для битья. Мама получила передышку.

За последующие несколько лет, вплоть до поступления в колледж, я вырабатывал стойкость духа и неубиваемость. Ведь мог бы ответить. Мог бы дать сдачи.

И что бы тогда было бы с Леной? Если мама наслаждалась таким адом, такой жизнью и совершенно не хотела что-то менять, то я не собирался позволять обрекать на подобное и Лену.

Совсем не ожидал, что в двенадцать лет стану и матерью, и отцом для маленькой, крошечной девочки.

Я так заботился о ней, чтобы… бросить. Слабая отговорка, что я бы ничего не смог сделать не утешала.

Если бы не правильность и желание работать в милиции, откосил бы от армии. Не пошёл служить. Но тогда сложнее было бы забрать Лену.

Ничего. Теперь всё будет по-другому.

Устроюсь на службу. Поступлю в университет на заочное. Справлюсь. Тяжёлая работа давно не пугала.

Выдержим.

Может, у Лены будет нормальное детство?

И я пойму, как это здорово ловить рыбу или читать книги. Гулять в парке.

Может, и себе детство верну?

Дорога домой не казалась длинной. Ноги сами шли к знакомому и ненавистному месту. Вспоминая и думая обо всём, что было, я старался не замечать взглядов, направленных на меня. В таком виде привлекаю много внимания. А это раздражает.

Парадная. Такая же облупленная, сто лет не видавшая ремонта.

Наша квартира на третьем этаже. Прямо возле шахты лифта, который никогда не работал на моей памяти.

Коляску Лены всегда я сносил вниз.

Оттягивая ворот куртки, чувствовал, как взмокла спина. Во рту появился противный горький привкус. И левая рука заныла: в десять лет отец с лёгкостью сломал мне её.

Я боюсь возвращаться домой.

Толком и не жил там уже больше шести лет. Но сейчас нет выбора. Мне нужно немного времени для передышки.

Саня без вопросов дал бы мне приют. Но не маленькой третьекласснице, которой нужны нормальные условия.

Господи… Нормальные!

Застыв перед дверью, невидяще смотрел на неё. Стоит только зайти внутрь… Только зайти.

Нажал кнопку звонка. Ключей у меня нет. Да их и не могло быть.

Открыла мне Лена.

Как она выросла! Вытянулась. И всё такая же худая. Как глиста. В маму пошла. Светлые, почти белёсые волосы собраны в два хвоста.

Бросив сумку в коридоре, сразу же подхватил сестру на руки. Прохладные, маленькие ладошки вцепились в меня.

Я прижимал сестру к себе. К горлу подкатывало что-то липкое и противное.

— Как тут мелкая хулиганка живёт?

— Хорошо… — Лена выдохнула мне на ухо.

— Честно обманываешь?

— Не-а. Я знала, что ты приедешь сегодня.

— Правда? — сильно удивился.

— Ага. Считала. Мама мне не поверила. Как и папа.

От этих слов ощутимо передёрнулся.

— Он дома?

— Нет… — совсем тихий ответ заставил меня насторожиться.

Сильнее прижав к себе Лену, почувствовал неладное. Её худое тело слишком сильно напряглось, а еле слышный всхлип не остался незамеченным.

Отпустил сестру, нежно сжал руками её плечи и вынудил посмотреть мне в глаза.

— Лена?

Она молча улыбнулась. Слабо и испуганно.

— Родители где?

— Мама спит. А папа… Он ушёл. Скоро придёт.

Все ещё чувствуя подвох, разулся и прошёлся по знакомому и очень узкому коридору. В большой комнате, на диване лежала мама. Она накрылась тонким флисовым покрывалом и повернулась боком к двери.

— Мама?

Услышала, но ответила не сразу. Сначала сделала вид, что спит. Но дыхание было слишком дёрганным и прерывистым.

— Мама…

Один косой взгляд. Украдкой. Стыдливый. Недовольный. И всё сразу стало на свои места.

— Мама! Сережа вернулся… — Лена проскакала козой мимо меня и с силой опустилась на диван. — Я же говорила! Говорила! А вы мне не верили.

— Где он? — старался не кричать, сдерживаясь из последних сил.

— Ушёл, — мама вновь отвернулась.

— Куда?

— Наверное, в магазин.

Он избил её так, что у неё нет сил даже встать. Раньше не оставлял следов, но сейчас вся левая половина лица матери напоминала кровавое месиво. Страшно подумать, чем он такое сделал. Но пугало даже не это. Я не удивлялся. Не удивлялась и Лена. Для нас это норма.

Норма!

— Лена, он бил и тебя?

Не было нужды изображать что-то другое. Страх во взгляде сестры чуть не заставил меня зарычать от злости. Не помнил, как подошёл и что сказал. Просто схватил сестру за руку и потянул на себя. Достаточно было сдвинуть платье на спине.

В этом он не изменял себе: бил всегда ремнём. И я точно знал, где искать следы.

От увиденного в голове помутилось.

Всю дорогу домой давал себе слово, что сдержусь. Перетерплю. Не хочу усугублять.

Трусливые оправдания.

Ничего не изменится. Особенно, когда я стал другим.

Хватит.

Всего хватит!

— Ты видела, что он сделал? — схватился в мамину руку и с силой сжал её. — Видела?! Ты видела?

— Отпусти меня… — жалобный стон довёл до бешенства.

— Собирайтесь. Больше этого не будет. Довольно. Сможем прожить сами. Слышишь? Сами.

Сборы были хаотичными. Беспорядочными. Лена забилась в угол, в ужасе смотря на меня, а мама пыталась уговорить не делать этого. Даже хотела встать, но у неё не вышло.

— Мы не сможем…

— Сможем, мама, сможем. Ничего. Теперь всё будет по-другому.

Но она продолжала сопротивляться. Бессмысленно и дико. А мне не верилось, что она не хочет уходить. Реально не хочет.

Боится?

Нет. Это не страх в глазах. Упрямство и злость.

На меня.

Что я ломаю этот прогнивший насквозь мирок.

Что я хочу забрать их.

— Мама, вставай. Хочешь ты или нет, но я заберу тебя отсюда. И Лену. И пусть он что-нибудь попробует сказать.

Испуганный вскрик Лены слишком поздно заставил меня отвлечься. Даже не успел ничего понять. Едкий перегар, и тяжёлый кулак пришёлся в ухо. Удар был такой силы, что перед глазами всё поплыло.

Вот оно, приветствие, от горячо «любимого» родителя.

— Куда это ты собрался их забирать? — язык у отца заплетался.

Внезапная глухота, заставила согнуться пополам. Вцепившись в свои волосы, я тяжело дышал, пытаясь прийти в себя.

Второй удар был ожидаем. Даже успел сгруппироваться, но это не помогло. Рука у отца до сих пор тяжёлая. Падение было чувствительным.

— Папочка! — Лена бросилась к отцу, повиснув у него на руке. — Не надо! Пожалуйста! Папа!

Теперь досталось и сестре. Её голова дёрнулась так, что я чуть не оглох от хруста. Лена упала на диван к маме и испуганно зарыдала.

— Ваня…

— Захлопни свою пасть! Я с тобой позже поговорю, — угрожающий жест вынудил маму замолчать. — Что, сопляк, даже армия из тебя человека не сделала.

И тут меня накрыло. Не из-за этих слов или боли. А из-за Лены. Как она смотрела на меня: с надеждой. Мне не на кого было так глядеть в свои девять лет.

Тёмная пелена. Я бил так, что кости ныли. Бил всем, что подворачивалось под руку: стулом, вазой, вешалкой. Выбил отцом дверь, чудом не порезавшись осколками стекла. Потом был шкаф. Прикладывал дверцей так, что с третьего удара она слетела с петель. Колотил кулаками и ногами, с успехом применяя всё, чему научился за всю свою жизнь.

Бил об стену. Лицом. Так, что вылетали зубы.

Мама и Лена пытались остановить меня. Чувствовал это. А я не контролировал себя. Просто наслаждался моментом. Это было здорово. Настолько, что когда под руку подвернулась гантель, я не остановился.

— Серёжа, нет! Ты убьёшь его! Не надо!

— Серёжа!

Лена отлетела в сторону, как тряпичная кукла. Её было легко скинуть. Маме оказалось недостаточно такого проявления справедливости, как мой нечленораздельный рык и взбешенный взгляд. Лезла и лезла, цепляясь то за руки, то за шею. Пыталась закрыть отца собой.

— Я всё равно не уйду от Вани!

Сжал гантель и в ярости двинул. Тяжёлый удар прилетел маме в челюсть. Зло сплюнув, толкнул мать в сторону, и ударил отца в грудь. Захрустели рёбра.

Мне нравилось то, что я делал. И останавливаться совершенно не хотел.

Слышал крики. Стоны. Плач. Но удары, звериная жестокость опьяняли.

Потом был холод ледяной воды и алые разводы на белом кафеле. Сбитые напрочь руки и зарёванная, бьющаяся в истерике Лена. Я молча взял её в охапку, как и кое-как собранные вещи и ушёл.

Мне было плевать, сдохнут они или нет.

Плевать.

Как и на самого себя.

Важна была только Лена.