ПАРАЛЛЕЛЬ ЛЮБВИ

НОЯБРЬ 2020

Тишина давила на уши. От неё мутило. Сознание разрывалось огненными всполохами. Наверное, это конец. Я достиг того дна, которого так хотел.

Сегодня мне захотелось увидеть большее. Едва не переступил грань. Но Вика почему-то даже не пыталась остановить меня. Словно такой исход её устраивал.

Мы окончательно потеряли человеческий облик. И это не пугало, скорее удивляло. Так легко? Всё?

Мне должно было быть холодно. Пот стекал по спине, металлическая спинка стула так и вовсе не согревала. Прижимаясь ногами к ледяному полу, не чувствовал ничего. Ни-че-го.

Неужели это я?

Голову будто стиснуло чем-то, перед глазами поплыли красные круги. И всё от злости. И ненависти. Если перешагну за грань, то стану не просто больным ублюдком, а преступником.

Это и будет концом всего?

Капли пота стекали по вискам. Откинув мокрые волосы со лба, прижал холодную руку к разгорячённому лицу. Закрыл глаза и попытался успокоиться, прервать дьявольскую свистопляску.

Скрипнул стул.

Стало немного легче: ко мне вернулся слух.

Тихое царапанье и шелест целлофана. Поднял взгляд и увидел, как Викина рука несмело разворачивала пачку сигарет. Пальцы плохо слушались и дрожали. То и дело промахиваясь, женщина пыталась помочь себе второй рукой, но ничего не выходило.

Протянул свою руку и помог. Вытащил сигарету и сунул её в тёплую ладонь Вики.

— Спасибо, — сиплый, глухой голос. Очень сухой, почти мёртвый.

Толкнул к Вике зажигалку и вновь закрыл глаза, возвращаясь к своим мыслям. Но теперь шумное, свистящее дыхание не давало мне сосредоточиться. Проведя рукой по волосам, коротко выдохнул и посмотрел Вике в лицо.

Опять.

Спокойно разглядывая её, чувствовал, как упорно к моему горлу подбирается тошнота.

Сегодня я не просто перегнул палку, я сделал то, чего никак не должен был допустить.

Я теряю контроль.

Следы на шее были слишком заметными, а свежий кровоподтёк в правом уголке губ и вовсе выглядел тошнотворно. Но Вику, казалось, это совсем не смущало.

— Ты куришь?

Идя ко дну, пытался понять, ненависть к чему или кому сильнее всего. К себе? К Мане? Или к Вике?

— Сейчас мне хочется этого, — даже не поморщившись, спокойно закурила.

— И что дальше?

— Ты чем-то недоволен?

Глаза Вики были пустыми. Она выглядела так же страшно, как и я. Не было людей в этой комнате, быль лишь полые оболочки, которые мы старательно наполняли похотью, развратом и болью. Только это плохо получалось.

— Почему не остановила.

— А как же твоё правило? — едва поморщившись, Вика потёрла шею и откинула волосы с лица.

— Ты ёбнутая или как?

Похоже, услышать такое от меня не ожидала, но, кроме мата, я ничего не мог найти в своих опустевших запасах.

— Ёбнутая на всю голову? Да? Ты, блядь, соображаешь, что творишь?

— А ты? — Вика раздражённо посмотрела на меня. Держа сигарету пальцами, рассматривала алый след крови на фильтре. — Соображаешь? Я же чувствую, что ты хочешь того же. Что-то поздно в тебе совесть проснулась… — затушила окурок в переполненной пепельнице и отвела взгляд.

— Это не совесть, а остатки мозгов.

— Значит, у меня их нет, — скривившись, Вика утёрла каплю крови, тёкшую по подбородку. — Поверь, со мной обращались во много раз хуже. Видала я и не такое дерьмо, и переплёты похуже были. Но ты делаешь всё правильно, даже слишком. Наверное, поэтому и выбрала тебя. Хотелось понять, как же это, когда всё по-другому.

— И какого же оно?

— Что? По-другому? — наконец, она посмотрела мне в глаза.

— Нет, другое дерьмо.

— Слушай, как тебя по батюшке величают?

От одного упоминания отца меня перекосило. Лишнее напоминание того, что я ничем не лучше его, а даже хуже. И говорил я об этом сотни тысяч раз. Я эволюционировал в гораздо более чудовищную мразь, чем был он.

— Иванович я.

— Что ж, Сергей Иванович, другое дерьмо всё равно остаётся дерьмом. Да и ты не сделал ничего того, чего бы я не хотела. Когда я стану конченой мазохисткой и кроме боли мне ничего не будет нужно от этой жизни, то, пожалуй, попрошу, чтобы ты свернул мне шею. Но пока у меня есть остатки гордости и сознания, есть немного жизни и немного страха. И если бы ты вдруг решил прервать мою жизнь, я бы остановила тебя. Для конца ещё пока рано.

— Ты точно ёбнутая.

Вика, засмеявшись, раскашлялась. Прижимая руку ко рту, косо смотрела на меня: такая реакция её развеселила.

— А ты этого разве не хочешь? Разве согласился не ради этого? Понять, что же ждёт нас на той стороне. Чем всё может закончиться. Почувствовать что-то новое, более острое и сладкое. Отказаться от правил и стать другим. Ты почувствовал меня.

Я сплоховал. Повёлся. Позволил себя обдурить. Или мне действительно этого хотелось?

— Как и Егор.

Прищурился и внимательно посмотрел на Вику. Не такая уж она сумасшедшая, какой хотела казаться. Не такая безумная и отчаянная. Скорее, это спланированный поступок, тщательно продуманный.

— А при чём тут он?

— А при чём тут твоя Маня? Любовь, она ведь та сука. Так? — Вика вновь потянулась к сигаретам, теперь её рука дрожала отчего-то ещё сильнее. — От неё не только ёбнутой станешь. Ты вон лицо человеческое потерял, а я и подавно. Я на волоске от желания отдаться любому, потому что уже ничего нельзя изменить. Знаешь, как я его любила? — придвинувшись ближе ко мне, прижалась голой грудью к столу. Вытянула руки, напрочь забыв о сигаретах. Так сильно вцепилась в столешницу, что пальцы побелели и облупленный чёрный лак на ногтях стал вдруг ещё страшнее. Я и не заметил, что следить она за собой почти перестала. — До одури. Я его обожала, сходила с ума. А сейчас это дикая одержимость, на которую не найти управу. Вот я должна быть рада, что он счастлив, а вместо этого ненавижу себя. Я ведь могла спасти Машу. Ведь могла. И что сделала? Значит, Егора не люблю? Да?

Облокотился на стол и слегка нахмурился: мне не нравилось то, к чему она вела.

— Ну ведь не люблю же. Это отличный показатель того, что такие, как мы, не способны любить. Ну или любовь наша извращённая и непонятная. Я вот знаю, что Егора не вернуть, что он меня не любит и никогда не любил. Что я не нужна ему. И всё равно не могу избавиться от этого липкого и омерзительного чувства. Сколько лет прошло, а легче не становится. Только в такие моменты я хоть немного забываюсь.

— Ты ему говорила?

— Он знал. Но отнёсся к этому как к блажи. Что с меня взять? Вот и я пыталась быть холодной и равнодушной. К чему это привело? — Вика выдохнула и подняла глаза. — Так любишь или нет? Не думал, что без тебя она станет действительно счастливой? Что, если полюбила другого?

— Я был бы только рад за неё. Я с самого начала понимал, что между нами ничего не будет, не получится. Но больно мне не от этого. У меня не было ни малейшего, чёрт подери, шанса! Ни малейшего! Больно лишь оттого, что я наивный дурак. Что я вдруг решил с чего-то, что всё может быть хорошо.

— Ты можешь полюбить кого-то другого.

— И ты можешь.

— Нет, не могу… Я пыталась. Наверное, я не умею любить. Я люблю только боль, — Вика сдавленно засмеялась. — Даже любовью причиняю себе боль. Странно, правда? Наверное, поэтому и люблю его, потому что больно, — страшное осознание перепугало ее не на шутку. — Люблю, потому что больно. Вот почему я его до сих пор люблю. Мне это действительно нравится.

Подперев рукой щеку, смотрел поверх Вики. Сейчас она натолкнула меня на чудовищную по своей простоте мысль, которая ни разу не приходила в мою пустоголовую, тупую башку.

Не глядя взял сигарету и быстро закурил. Вика прижалась щекой к столу и почти не дышала.

Я положил руку ей на голову и протяжно выдохнул.

Чтобы любить кого-то другого, нужно хоть чуть-чуть любить и уважать себя. А когда собственное отражение вызывает лишь ненависть и презрение, поневоле становится невозможно испытывать что-то другое.

Впрочем, даже если это конец. И мы с Викой решим вдруг всё прекратить, почему нет, то я был бы действительно рад, узнав, что Маня счастлива.

Нужно посмотреть правде в глаза: моя жизнь давно прервалась, я просто существую, так зачем утягивать на дно абсолютно нормального человека, у которого всё впереди?

— Легче стало?

— Ничуть, — Вика ответила со странным придыханием. — То же дерьмо, везде и всюду. Пусть даже и по-другому.

— Знаешь, а ты ведь действительно могла сделать кого-то счастливым.

— Такого, как ты? Даже не смешно. Всё равно итог будет один. Согласись, Тема стала для нас тесной. Мы уже давно не в ней. Это не какое-то отклонение, не желание странной остроты. Нам не нужны правила, не нужна безопасность. Психи. Ненормальные. Ты же согласен, что в клубе нам не место? Мы просто больные, покалеченные люди. Наши проблемы слишком глубоки, а наши раны ещё глубже. А лекарства нет, если только в дурку лечь. — Вика неожиданно прервалась. — Жаль, что лоботомию не делают… — удивившись собственному желанию, яро продолжила. — Рано или поздно я дойду до суицида, а ты будешь нуждаться в той, которой боль не нравится, но тебе будет по кайфу её ломать. Ты же знаешь, как всё это развращает. Что это болезнь, и сами мы не остановимся. Из-за таких, как мы, страдают люди, для которых Тема — норма.

В голове невольно вспыхнуло воспоминание. Первая встреча, мой разговор с Маней. Тогда считал, что я тематик, что я вполне нормальный человек, просто немного не такой, со своей маленькой и вполне безобидной для окружающих особенностью: насильно же никого не затаскивал.

Всё это время я ошибался! Мне стоило понять это ещё тогда, когда Егор Аркадьевич вполне заслуженно сломал мне нос и едва не выбил зубы. за мою нелюбовь к правилам. Он ещё тогда все понял. И Вику раскусил. Просто спасал свою жизнь и поступил правильно.

— Тебя это печалит? — на столешницу упал пепел, я лениво смахнул его рукой на пол.

— Осознание собственной убогости? Нет, — Вика приподняла голову и посмотрела на меня влажным, жадным взглядом. — Держи себя в руках. Мы же не будем торопить события?

Погладил её по голове, аккуратно поправляя взлохмаченные волосы. Никакой я не тематик. Вика права: мы просто больные люди. И я должен радоваться, что Маня ушла. Рядом со мной она никогда не станет счастливой.

— Не будем.