Глава 17. Лиля

Скомкав слова прощания, забегаю домой.

Дверь приоткрыта, оттуда голоса слышатся. Один детский, довольный. Другой – мужской. Раньше от него коленки подгибались, и улыбка с лица не сходила. После поцелуя влюбилась без памяти, а он, узнав о беременности, оставил меня одну.

– Лиля, солнышко! – радостный тон вызывает желудочный спазм и выброс желчи, – а мы с Майей тебя уже заждались…

Явление Бывшего народу. Черт!

(Прим. автора: по аналогии с картиной “Явление Христа народу” А. Иванова)

– Что ты здесь делаешь? Еще и с моей дочерью? – сцежено произношу каждое слово, пропитывая его горьким ядом.

– С нашей, ты хочешь сказать? – довольно добавляет и улыбается мне белоснежными винирами.

– “С нашей” я бы говорила, если бы ты не оставил меня беременную, Женя!

Захожу в коридор и, наконец, захлопываю дверь. От негодования и наглости моего бывшего все движения получаются немного резкими и неловкими одновременно. И дыхание такое же. Будто воздуха не хватает в этом тесном, душном пространстве.

– Повторяю свой вопрос, Евгений. Что ты здесь делаешь? И где моя сестра? – оглядываюсь в поисках Светы.

Предательница и негодница. А я ей еще свою любимую помаду подарила. Дорогую!

Еще получит у меня. Как только посмела не просто пустить его на порог, но и вручить мою дочь прямо в руки? Немыслимо и невероятно.

Пять лет. Пять долгих лет Женечка прохлаждался где-то и с кем-то, пока вожжа не укусила и он не вспомнил, что у него теоретически дочь есть?

– К вам приехал, Лиль. Ну, не злись. То есть позлись, конечно, а потом послушай. Я с миром к вам. И с цветами, – кивает на огромнейший букет лилий на пуфике.

Запах стоит специфический. Голову тут же сковывает дурманящий аромат, доводя бронхи до спазмов и трещин.

Параллельно набираю сестру. Абонент не абонент.

Майя стоит в углу и внимательно наблюдает за нами. Ее взгляд любопытный, и я не вижу в нем страха.

Нет, Женя, в целом, безобидный. Больше, чем уверена, никому зла он не причинит. Евгений, скорее, уйдет в туман и спрячется трусливо, нежели будет решать проблемы. Это я потом уже анализировала и смогла увидеть его натуру со стороны.

Но сейчас он возмужал. Плечи стали шире, мышцы больше и крепче на вид. Щетина на лице придает брутальности, а красивый загар делает бывшего сексуальным.

Кусаю себя за уголок губ и часто-часто бросаю взгляды на Женьку.

– Изменился, да? – крутится вокруг своей оси.

Позер, блин.

У него было классное чувство юмора, он любил удивлять. Кутал в романтику и обещал с три короба. Любая бы влюбилась. А еще тот поцелуй на первом свидании… Как в сказке.

Мне было двадцать, и я никогда не была близка с мальчишками, чтобы понять, какие они иногда бывают придурками.

– Вот ты изменилась, – не дожидаясь моего ответа, делает маленький шаг.

Пахнет так же.

– Изменилась. Поэтому даю тебе минуту на разъяснения: зачем ты здесь, Трещеткин?

Евгений Трещеткин… Если бы он и предложил мне вдруг выйти за него замуж, свою фамилию я бы не меняла. Лилия Трещеткина звучит хуже, чем Лилия Вередина.

– Да к тебе я приехал! Люблю, погибаю, дай мне шанс, Вередина?

Брови стремительно летят вверх.

Смех волной поднимается с низа живота.

– Ты в курсе, что прошло пять лет, Женя? Я вообще… не знаю… замужем могу быть, другого любить. Да, в конце концов, не ждала тебя от слова совсем.

– Я узнавал. Ты не замужем, не в отношениях. Актриса мыльных опер. Не то, чтобы я жаловал эту работу. Но… готов и потерпеть.

Шикарно. У меня слов нет.

Майка устало зевает. Скрестила руки на груди, медленно моргает.

Нехорошо, что мы устроили наши разборки при ребенке, но Трещеткин своим появлением все фитили, приваренные к моим нервам, зажег разом. Теперь как с горки качусь, и не остановить никак.

– Женя, иди-ка ты…

Не договариваю. Язык застывает на месте и прилипает к небу, как к металлической трубе зимой. Спина покрывается мелкими-мелкими мурашками, а каждый позвонок пронзают сотни крошечных иголочек, которые посылает знакомый серый взгляд.

Еще немного и до сердца ведь доберутся, проказники.

– Прошу прощения, но вы забыли сумку у меня в машине, – Денис оглядывает меня с ног до головы, затем Женю.

Осипов хмурится. И вид такой приобретает страдальчески-злой. Тут же хочется оправдаться, хотя ничего предосудительного и не происходит.

После его выходок вообще нужно закрыть дверь перед его носом. И черт бы с этими кухонными трубами.

– А вы кто? – Упырь обращается к Трещеткину.

Оба мужчины теперь стоят у меня в коридорчике и как два петуха начинают яростно кукарекать. Только хвосты еще не успели распушить.

– А вы, позвольте, кто? – Женя убирает руки в карманы джинсов. Дорогие, американские. Стильные, короче.

И Женя, и мой Упырь высокие. Запрокидываю голову, пока шея не затекает.

– Босс, – грозно отвечает.

– А я муж.

Господи, что происходит?

Осипов сглатывает, но продолжает сверлить взглядом Трещеткина. Женя самодовольно ухмыляется, будто знает, что гадит в эту самую минуту в наши с Денисом отношения. И какое только право имеет?

– Не повезло вам с женой, товарищ.

Сердце сжимается как в последний раз, меня бьет конвульсия. Почти всхлипываю.

Упырь ничего особенного не сказал. Это даже почти не обидно, а меня смертельно душит его тон. И что на меня Денис больше не смотрит.

Чертов, чертов Трещеткин!

– А мне кажется, наоборот, лучше женщины я и не встречал.

Меня трясет в прямом смысле. Зажмуриваюсь крепко, хочу представить, что это все дурацкий страшный сон. Что я вообще еще в уютной постели Зариповых, а Упырь вышел за порцией кофе. Он вернется через минуту, и мы опять будем препираться и говорить о пиявках в пруду. Классно же было!

Слышу глухой стук: сумка падает из рук Осипова.

Стеклянный взгляд проходит по мне как кусок разбитой бутылки. Наносит раны, и я не знаю, как их вылечить.

– Гонорар я переведу на карту. С бонусом. Надеюсь, ваш муж оценит такую сумму.

Дверь за Осиповым хлопает так громко, что разрывает все внутри.

– Что ты наделал, Трещеткин? – спрашиваю и смотрю пока на дверь.

– А о каком бонусе он говорил?

Разворачиваюсь медленно, скользя глазами сначала по полу, затем по ногам Жени, поднимаясь и вдавливая взглядом.

– Пшел вон! И чтобы не появлялся мне на глаза ни через день, ни через два, ни через пять лет!