Глава 30

Маша

После суда я чувствовала себя выжатой до дна. Буквально — как будто из меня вынули все эмоции, все чувства, все мысли, перемешали их в чудовищный коктейль и залили обратно, но теперь они пульсировали где-то под рёбрами тяжёлым, неприятным комом. Дана. Её крики. Её ненависть, выплёскивающаяся через край. И приговор.

Из-за меня убьют человека. Я понимала всё. Понимала, что она хотела меня убить. Что нанимала магов, подсылала убийц, запугивала цыганкой в моём мире. Что она опасна. Что по законам этого мира это единственно возможное наказание. Но всё равно — знать, что из-за тебя кто-то умрёт… Это было жутко. Это выворачивало наизнанку. Оставляло после себя липкое, гадкое чувство вины, с которым я не знала, что делать.

Я сидела в кресле у камина в нашей спальне. Сжимала в руках кружку с тёплым травяным отваром, который принесли служанки, и смотрела на огонь. Языки пламени танцевали, переплетались, бросали тёплые отсветы на стены, но внутри меня было холодно и пусто. Мысли крутились по замкнутому кругу, как белки в колесе — бесконечно, безостановочно, без надежды на остановку.

Игнат вошёл бесшумно. Я даже не слышала, как открылась дверь. Просто вдруг почувствовала его руки на своих плечах, его тепло за спиной. Он стоял так несколько секунд, молча, просто давая мне понять, что он рядом.

— Ты опять думаешь о ней, — сказал он тихо. Не спрашивал — утверждал.

— Не могу не думать, — призналась я, отставляя кружку на столик. — Из-за меня казнят человека, Игнат. Я понимаю, что она плохая. Понимаю, что она хотела меня убить. Понимаю всё, что ты мне говорил. Но всё равно… это тяжело. Это очень тяжело.

Он обошёл кресло, опустился передо мной на колени, взял мои руки в свои. Его пальцы были тёплыми, сильными, надёжными. Чёрные глаза смотрели с такой нежностью, что у меня защемило сердце и защипало в носу от подступивших слёз.

— Маша, послушай меня, — сказал он мягко, но твёрдо. — Ты не виновата в её выборе. Ты не заставляла её ненавидеть. Ты не приказывала ей нанимать убийц. Это всё сделала она сама. Своими руками. Своей волей. Своим решением. И приговор — тоже не твоя вина. Это закон. Она нарушила его, и теперь отвечает по нему. Так устроен наш мир.

— Я знаю, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Я всё это знаю, Игнат. Но легче не становится. Совсем не становится.

— Знаю, — он поднёс мои руки к губам, поцеловал сначала одну, потом другую, задерживаясь губами на костяшках, на запястье, там, где пульсировал наш золотой обруч. — Поэтому я сейчас сделаю всё, чтобы ты перестала думать. Хотя бы на эту ночь.

Он поднялся, потянул меня за собой. Кружка осталась на столике у камина, забытая, ненужная.

Он любил меня так, будто хотел стереть все плохие мысли одним касанием. Будто каждым прикосновением, каждым поцелуем, каждым вздохом вытаскивал из меня ту гадкую, липкую вину, что поселилась внутри.

Сначала просто держал в объятиях. Стоял, обняв меня со спины, прижимая к своей груди, уткнувшись носом в мои волосы. Его руки гладили мои плечи, спускались по рукам, снова поднимались. Он целовал меня в макушку, в висок, в закрытые глаза. Его губы были тёплыми, нежными, и я постепенно расслаблялась в его руках, чувствуя, как напряжение уходит куда-то вниз, в пол, растворяется, тает, исчезает.

— Я здесь, — шептал он мне в волосы. — Я рядом. Ты не одна. Ты никогда не будешь одна.

Потом его поцелуи стали смелее. Он развернул меня к себе, приподнял моё лицо за подбородок и поцеловал в губы. Медленно, глубоко, смакуя. Его язык касался моего, дразнил, заставлял забыть, где я, кто я, что было сегодня днём. Его руки скользили по моей спине, по плечам, по талии, стягивая с меня тонкую ткань домашнего платья, путаясь в завязках.

Я отвечала ему. Рвалась к нему, вжималась в его тело всем своим существом, искала его губы снова и снова, не могла насытиться. Мои пальцы путались в его чёрных волосах, гладили шею, царапали плечи через тонкую ткань рубашки. Я хотела чувствовать его. Всюду. Каждой клеточкой.

Он подхватил меня на руки и отнёс на кровать. На эти мягкие меха, которые уже стали для меня родными, пахнущие им и нами. Уложил бережно, как самое хрупкое сокровище. Навис сверху, опираясь на локти, и разглядывал меня так, будто я была самым прекрасным творением во всех мирах, во всех вселенных, во всех реальностях.

В его чёрных глазах горел огонь. Не тот дикий, собственнический, который я видела в ночи ревности. А тёплый, домашний, уютный. Огонь любви. Огонь нежности. Огонь, в котором хотелось сгореть дотла и возродиться заново.

— Ты такая красивая, — прошептал он, и его голос сел от эмоций. — Самая красивая. Моя!

Он целовал мою шею. Медленно, нежно, касаясь губами того места, где билась жилка. Целовал ключицы, спускался ниже, к груди. Каждое прикосновение его губ зажигало под кожей крошечные искры. Они разбегались по телу, собирались где-то внизу живота в тугой, сладкий узел, заставляли выгибаться, искать его, тянуться к нему.

Я выгибалась навстречу, впивалась пальцами в его плечи, царапала спину, шептала его имя снова и снова. Он знал моё тело лучше меня самой. Знал, где коснуться, чтобы я задохнулась от наслаждения. Где поцеловать, чтобы я закричала. Где задержаться, чтобы продлить эту сладкую пытку.

— Игнат… — выдохнула я, когда его губы коснулись самого сокровенного места. — Пожалуйста…

— Что, моя хорошая? — его голос был хриплым, низким, полным такой любви, что сердце заходилось. — Скажи, чего ты хочешь.

— Тебя. Я хочу тебя. Сейчас.

Он поднялся, посмотрел мне в глаза. В его взгляде был вопрос — уверена ли? Готова ли? Я ответила, притянув его к себе за шею и поцеловав.

Когда он вошёл в меня — медленно, глубоко, до самого предела, до самого донышка, — я забыла всё. Забыла про Дану, про суд, про казнь, про этот чужой мир, про всё на свете. Забыла про страх и вину. Остался только он. Только его руки, его губы, его дыхание на моей коже. Только этот невероятный ритм, в котором наши тела двигались как одно целое, как единый организм, как две половинки одного целого.

— Я люблю тебя, — шептал он мне в ухо, в губы, в шею, в каждый сантиметр доступной кожи. — Я так сильно тебя люблю, Маша. Ты даже не представляешь.

Я не отвечала словами. Я отвечала движением бёдер, стоном, поцелуем, тем, как мои пальцы впивались в его спину, как я чувствовала под кожей перекатывающиеся мышцы, как ощущала напряжённые крылья, сложенные за его спиной. Я отдавала ему всю себя, без остатка, и он брал, и это было правильно.

Волна накрыла меня внезапно. Я закричала — тихо, сдавленно, уткнувшись ему в плечо, чтобы не разбудить ползамка. Он поймал мой крик губами, и в тот же миг я почувствовала, как его тело напряглось, как он замер на мгновение, а потом рухнул рядом, тяжело дыша, прижимая меня к себе так крепко, будто боялся, что я исчезну.

Мы лежали, сплетённые, мокрые от пота, всё ещё тяжело дыша. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в такт моему собственному. Его пальцы гладили мои волосы, убирали прилипшие ко лбу пряди, заправляли за уши.

— Всё хорошо, — прошептал он. — Я рядом. Всегда рядом.

Я улыбнулась в темноте, чувствуя, как напряжение последних часов окончательно отпускает. Мы уснули в обнимку, и в эту ночь мне ничего не снилось.

Утром я проснулась от того, что солнце — неяркое, зимнее, но такое ласковое — заглядывало в окно, играя бликами на стенах, на мехах, на наших разбросанных вещах. Игнат уже не спал. Сидел на краю кровати, одетый в простую рубашку и штаны, и смотрел на меня. Просто смотрел, с какой-то невероятной нежностью, от которой внутри всё таяло.

— Доброе утро, — улыбнулся он, заметив, что я открыла глаза.

— Доброе, — я потянулась, чувствуя приятную ломоту во всём теле и странную лёгкость в душе.

— Одевайся теплее, — сказал он, и в его глазах мелькнули озорные искорки. — Мы идём гулять по городу.

Я села, удивлённо моргая.

— Правда?

— Правда, — он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Хватит сидеть в четырёх стенах. Ты должна увидеть наш мир.

Через полчаса я стояла перед высоким зеркалом в своей комнате и рассматривала себя. Тёплый, мягкий шерстяной свитер. Поверх него — та самая пушистая шубка, невероятно лёгкая, но такая тёплая. На ногах — мягкие сапожки на меху, в которых ноги утопали, как в пуховых перинах. На голове — смешная вязаная шапка с помпоном.

Я посмотрела на себя в зеркало и усмехнулась. Ну вылитая жительница этого мира. Только глаза слишком удивлённые.

Игнат ждал меня в коридоре, прислонившись к стене. При моём появлении его глаза засветились, и он расплылся в довольной улыбке.

— Идём, — он протянул руку.

За нами, как тени, следовали четверо золотоплащников. Игнат объяснил, что это необходимо — после всего случившегося они не рискуют оставлять нас без охраны. Но они держались на почтительном расстоянии, не мешая, не лезли в разговор, и я очень быстро забыла о них, погрузившись в новые впечатления.

Город оказался невероятным. Мы вышли из дворцовых ворот, и я замерла, поражённая до глубины души.

Узкие улочки, вымощенные гладким серым камнем, петляли между домами, поднимались вверх по холмам, спускались вниз, к замёрзшей реке, которая виднелась вдалеке. Дома были не похожи ни на что, виденное мной раньше — высокие, узкие, с остроконечными крышами, покрытыми черепицей цвета тёмной вишни и изумрудно-зелёной. Окна — стрельчатые, с частыми переплётами, за которыми угадывались тёплые огоньки свечей и магических светильников. Над некоторыми дверями висели кованые фонари, в которых горел мягкий, призрачный свет — магия, заменившая электричество.

Снег лежал везде. Пушистый, искристый, он покрывал крыши толстыми шапками, лежал на мостовой, на ветвях деревьев, которые росли вдоль улиц. Он искрился в лучах неяркого солнца, переливался розовым, голубым, золотым. Воздух был морозным, но не обжигающим — каким-то удивительно мягким, с лёгким ароматом дыма от печных труб, и… выпечки? Да, точно! Где-то неподалёку пекли хлеб, и этот запах смешивался с морозной свежестью, создавая неповторимый аромат зимнего утра.

— Нравится? — спросил Игнат, с интересом наблюдая за моим лицом.

— Это… — я выдохнула, и мой выдох превратился в облачко пара. — Это сказка, Игнат. Настоящая зимняя сказка. Как будто я попала в книжку с картинками, которую читала в детстве.

Он улыбнулся и сжал мою руку.

— Пойдём, я покажу тебе всё.

Мы пошли по улочке, и я вертела головой во все стороны, пытаясь ничего не упустить. Вот лавка, где торгуют тканями — в витрине разложены рулоны шёлка, бархата, парчи, переливающиеся всеми цветами радуги. Рядом — мастерская сапожника, в открытую дверь видно, как старик с длинной седой бородой колотит молоточком по подошве, и стук этот разносится по всей улице. Дальше — небольшая пекарня, откуда валит такой аромат, что у меня потекли слюнки.

Потом мы вышли на небольшую площадь. В центре её возвышался фонтан — сейчас не работающий, замёрзший, но украшенный ледяными скульптурами. Драконы, расправившие крылья, цветы невиданной красоты, причудливые звери — всё это сверкало на солнце, переливалось, играло гранями, отражало свет тысячами искр.

— Это местные мастера каждую зиму делают, — пояснил Игнат. — Соревнуются, у кого лучше получится. Весь город потом приходит смотреть.

— Невероятно, — прошептала я, подходя ближе. — Они как живые. Кажется, сейчас взлетят.

Люди на улицах смотрели на нас с любопытством, но без назойливости. Кто-то кланялся, узнавая принца, кто-то просто улыбался и шёл дальше. Дети бегали по сугробам, лепили снежки, кидались друг в друга, смеялись звонко, заливисто. Маленькая девочка в смешной меховой шапке с ушами замерла, увидев нас, и замахала рукой. Я помахала в ответ, и она расхохоталась, спрятавшись за юбку матери. Игнат засмеялся рядом.

— Ты им нравишься.

— Они такие милые, — улыбнулась я. — Прямо как у нас. Дети везде одинаковые.

Мы зашли в ту самую пекарню, от которой так вкусно пахло. Игнат купил какие-то пирожки с мясом — сочные, горячие, с хрустящей корочкой — и сладкие булочки, посыпанные сахарной пудрой, похожие на наши московские плюшки. Мы ели их прямо на улице, стоя у небольшого деревянного прилавка, и я чувствовала себя абсолютно, бесконечно, невероятно счастливой.

— Тут так вкусно пахнет, — сказала я с набитым ртом, и это прозвучало смешно, потому что щёки раздулись. — Прямо как дома в Москве, когда проходишь мимо булочных на Арбате.

— Москва, — повторил Игнат, пробуя слово на вкус. — Арбат. Я хочу когда-нибудь увидеть твой мир. По-настоящему. Не во сне, не в видении. Увидеть всё своими глазами.

Я улыбнулась, глядя на него.

— Может быть, когда-нибудь. Когда всё совсем успокоится. Я покажу тебе Москву. И Красную площадь, и метро, и парки. Там зимой тоже очень красиво.

Мы прошли через рыночную площадь, где даже зимой торговали вовсю. Ряды тянулись бесконечно — мясные, рыбные, овощные, фруктовые. Я с удивлением разглядывала диковинные корнеплоды, яркие ягоды, какие-то фрукты, похожие на помесь апельсина и граната. И всё это было свежим, несмотря на зиму и снег.

— Как это сохраняется? — спросила я.

— Магия, — пожал плечами Игнат. — Многие продукты хранят в магических погребах, другие доставляют из тёплых краёв через порталы.

— У нас тоже так делают, — сказала я. — Только самолётами. Это такие… ну, большие птицы из металла, которые летают по небу и перевозят грузы и людей.

— Металлические птицы? — удивился он, поднимая брови.

— Ага. И люди в них летают. Тысячи километров за несколько часов.

Он посмотрел на небо, явно пытаясь представить эту картину — металлических птиц, летящих среди облаков. Я представила это его глазами и рассмеялась.

— Для тебя это, наверное, звучит как бред, — сказала я сквозь смех.

— Для меня это звучит удивительно, — ответил он серьёзно. — Ваш мир совсем другой.

Я замолчала, тронутая до глубины души. К обеду мы зашли в небольшую таверну на одной из центральных улиц. Хозяин, узнав принца, чуть не упал в обморок от почтения и ужаса — видимо, не каждый день к нему заходят королевские особы. Игнат успокоил его, положил руку на плечо, попросил обычный обед — без церемоний, без особых блюд, то же, что едят все.

Мы сидели у окна, на котором от тепла таяли снежинки, рисуя причудливые узоры. Ели наваристый суп с мясом, от которого пар валил столбом, и запивали его тёплым пряным напитком, похожим на глинтвейн, но без алкоголя — просто травы, мёд и какие-то местные специи.

— Как ты? — спросил Игнат, глядя на меня через стол.

— Хорошо, — ответила я честно. — Очень хорошо. Даже не верится.

— Во что?

Я задумалась, подбирая слова.

— Что всё это — правда. Что я здесь. С тобой. Что мы гуляем по зимнему городу, как обычные люди. Что больше нет угрозы. Что можно просто… жить.

Он улыбнулся и накрыл мою руку своей.

— Это только начало, Маша. У нас будет много таких дней. Много прогулок, открытий, много счастья. Я обещаю тебе это.

Я сжала его пальцы.

— Я знаю. Я верю.

Вечером, когда мы вернулись во дворец, я чувствовала себя уставшей, но по-хорошему. Ноги гудели, щёки раскраснелись от мороза, в голове кружились впечатления — лица, запахи, звуки, краски. И в этой усталости не было места для страха, для вины, для тяжёлых мыслей. Только для него. Только для нас.