7

С подозрением смотрю на него.

— Откуда ты знаешь, что я месяцу без работы? Следил за мной?

Он усмехается:

— Скажем так, переживал.

— За меня есть кому переживать, — отрезаю сухим тоном и прячу руки за спину, чтобы он ненароком не впихнул свои бумажки. — Убери, мне не нужны твои деньги, Островский.

— Да, ну, — он, прищурившись, окидывает меня таким взглядом, словно приценивается. — Блузка из «Синсея», юбка из «Остина». Туфли… на рынке что ли купила?

От его слов, сказанных пренебрежительным тоном, я начинаю закипать.

— А тебе не все равно, в чем я хожу и где покупаю?

— Нет, конечно. Ты теперь часть моей фирмы, должна уже своим видом показывать, что мы серьезная деловая контора. Так что не ломайся, бери деньги и купи себе что-нибудь приличное. Не позорь меня перед клиентами.

— Ну ты и гад! — вырывается у меня.

Я так зла, что даже не замечаю, как сжимаю руки в кулаки. А Островский словно наслаждается моими эмоциями.

— Кстати, а на что ты потратила те деньги, которые я дал тебе в прошлый раз? — внезапно вспоминает он. — Почему нормальной одежды себе не купила, а ходишь в этих тряпках?

— Не твое дело! — вскидываю голову.

Не говорить ведь ему, что каждую среду отсылала деньги родителям, лишь бы они не догадались, что у меня проблемы с работой.

— А мне тут птичка на хвосте принесла, что кое-кто регулярно на почту ходил, переводы делал.

У меня возникает почти нестерпимое желание заехать по этой красивой, нагло ухмыляющейся роже. Добавить шрам на вторую бровь.

— Оборвать бы хвост твоей птичке! — цежу сквозь зубы уже не скрывая эмоций.

Мы находимся в небольшом коридорчике. И нужно быть немного тише. Кто-то из сотрудников может услышать.

Но Паше, похоже, нет до этого дела.

— Я видел твои документы. Ты до сих пор в Степновке прописана и деньги туда отправляла. Родителям?

Мои глаза расширяются от ужаса. Понимаю, что он видел запись в паспорте и сейчас спросит про дочь.

Так и есть:

— Кстати, не знал что у тебя есть дочь. Поздравляю. И кто счастливый отец?

И смотрит на меня так пронзительно, будто догадался о чем-то.

Только меня этими взглядами не проймешь. Не теперь.

Выдавливаю небрежную улыбочку:

— Уж точно не ты, Островский.

— Ну да, — по его губам скользит разочарованная усмешка, — судя по дате рождения, недолго ты горевала, когда я пропал.

Его слова бьют наотмашь, точно пощечина. Я ловлю губами воздух, а в груди становится очень больно. Будто он и в самом деле ударил меня.

Так и хочется зашипеть, что это не его дело. Его не было столько лет. Он меня перед свадьбой бросил. А теперь смеет в чем-то обвинять? Просто козел!

Но я усилием воли заставляю себя молчать. Мне нужна работа. Хотя бы на месяц, пока найду что-то получше.

Гашу бурю, которая царит у меня внутри. Глубоко вздыхаю и делаю невозмутимое лицо. По крайней мере, надеюсь на это.

— Ты прав, я ничуть не горевала о мужчине, который попользовался наивностью глупой деревенской девочки и свалил в закат перед свадьбой. Ничуть не горевала о том, чьи родители меня даже на порог не пустили. «У Паши своя жизнь, забудь про него», — процитировала я его мать. — Я послушалась и забыла. Смеешь меня упрекать? Нет? Тогда отойди!

Паша молчит. Кажется, даже бледнеет, только желваки ходят на скулах, а еще взгляд становится тяжелым и мрачным. Очень медленно, будто нехотя, он отодвигается, освобождая проход.

Вот и чудесно.

— Буду завтра в девять, — бросаю, когда прохожу мимо него.

Аромат его парфюма окутывает меня. Тот самый запах. Восемь лет прошло, а он до сих пор верен ему.

Почему ему, а не мне?

— Как скажешь, — слышу тихое в спину. — Танюш, ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью.

Задерживаю шаг и, не оборачиваясь, говорю:

— Когда мне нужна была помощь, ты меня бросил. А теперь я взрослая девочка. Справлюсь сама.

Мне приходится сдерживать себя, чтобы не убежать с позором. Иду, высоко держа голову и расправив плечи. Пусть не думает, что все эти годы я страдала по нему…

Хотя это так и есть.

Что он сделал со мной? Почему не могу забыть?

На глаза наворачиваются слезы. Только расплакаться не хватало у всех на виду! Тогда точно сплетни поползут, и Света меня из офиса выживет раньше, чем я стажировку пройду.

Скрываюсь в кабинете менеджеров. Забираю сумочку и прощаюсь с ребятами. Говорю, что завтра обязательно приду на работу. Настя и Александр машут рукой, только Кристина угрюмо молчит, уткнувшись в монитор. А у нас столы между прочим рядом.

Ладно. Думаю, что еще успею ее разговорить.

Алексей вызывается проводить.

— Идем, — открывает дверь и пропускает меня вперед. — Мне все равно на первый этаж к сисадмину.

Я переступаю порог и натыкаюсь на пристальный взгляд Островского.

Паша стоит в нескольких шагах от кабинета, уперевшись локтем в стену. Видимо, ждал, пока я выйду.

А я не одна.

Он переводит взгляд на Алексея. Резко отворачивается и уходит.

Слышу, как мой провожатый тихо выдыхает.

— Что такое? — удивленно смотрю на него.

Он ведь не подумал, что босс меня приревновал?

— У нас не одобряются служебные романы, — поясняет Алексей.

— Да? — у меня от изумления глаза на лоб лезут. — А как же Света?

— Ну… что позволено Юпитеру…

— … не позволено быку, — дополняю я и хмыкаю. — Понятненько.

— Она его невеста. У них свадьба скоро.

Я запинаюсь на ровном месте и чуть не падаю. Алексей успевает подхватить под локоть. Быстро выпрямляюсь, но на нас уже смотрят любопытные взгляды.

Мы подходим к лифту. Алексей нажимает кнопку, и двери почти сразу открываются. Но вместо того, чтобы войти, я говорю:

— Знаешь, ты поезжай, а я пешочком пройдусь.

— Что-то случилось?

— Нет, все в порядке.

— Ну хорошо… — он с сомнением смотрит на меня. — Тогда до завтра?

— До завтра, — натянуто улыбаюсь.

И чувствую затылком чей-то пристальный взгляд.

Снова Островский? Да нет, не похоже…

Слегка поворачиваю голову. В конце коридора находится большая балконная дверь. За ней маячит женский силуэт с тонкой сигаретой в пальцах.

Светлана.

С каких это пор Островскому нравятся курящие девушки? А впрочем… какая мне разница?

* * *

Сегодня Лизы дома нет. Я могу спокойно расслабиться и посидеть одна. Вот только несмотря на утренний разговор с подругой, меня все равно накатывает дикая тоска. Еще и по Лельке скучаю сильно. Так плохо мне не было с того дня, когда я поняла, что Островский не приедет в ЗАГС, и я стою одна под насмешливыми, злорадными и сочувствующими взглядами гостей.

И тут вновь боль множится в каждой клеточке тела. Невыносимо больно. Хочется кричать и лезть на стены. Еще и деньги свои сует мне, будто за деньги можно купить прощение.

Кидаюсь к ящику, где спрятала остатки. Нахожу купюры. Пересчитываю их. Мало, но ничего, возьму микрозайм — и все отдам. Лучше потом с зарплаты проценты платить, чем чувствовать себя должной этому гаду.

Злость так и захватывает меня. Кладу доллары в кошелек, мысленно представляя, как швырну их в лицо Островскому. В красках представляю. И пусть делает с ними что хочет.

Не выдерживаю и набираю родителей. Хотя внутри все бурлит, лучше успокоиться, чтобы они ничего не заметили.

Мама сразу берет трубку. Будто чувствовала, что я позвоню. На экране появляется ее лицо, а там и отец подходит, заглядывает. Он всегда так делает, сам телефон не берет, боится сломать, а смотрит маме через плечо.

— Привет, родные, — говорю им.

Только вижу знакомые лица — и улыбка сама появляется на лице. И ни один Островский не прервет такой приятный момент.

— Привет, Танюша, — родители синхронно машут мне руками.

— Как у вас дела? Как Лелька?

— Лелька играет в огороде, — говорит мать. — А ты почему не на работе сегодня? Среда ведь. И рано еще.

Вспоминаю, что они ничего не знают о моем увольнении.

— Ой, да я поменяла работу. Офис в моем районе, и больше будут платить. На этой неделе у меня стажировка, — выкручиваюсь, стараясь не покраснеть под бдящим оком родителей. — Пока объясняют как работать, а сегодня первый день, так что начальство отпустило пораньше.

— Да? — папа с сомнением смотрит на меня. — Ну ладно. Сейчас Лельку позову.

Он отходит от экрана.

Остаемся с матерью.

— Как работа? Как коллектив? — спрашивает она.

— Ой, отличный коллектив. Нас там пятеро будет в одном кабинете.

— А начальство какое? Кто там мужчина или женщина главный?

— Мужчина.

— Вот и славно. Не женатый? — мама поигрывает бровями.

Жар приливает к щекам. Вот как ей сказать, что это Островский? Сама не понимаю.

— Что такое? Ты прям покраснела, — говорит мать после продолжительной паузы с моей стороны.

— Ой, ну он не женат, только невеста есть у него. Секретарша…

— О, наслышана про секретарш. Ну если симпатичный, то почему бы и не попробовать?

— Мам, — укоризненно смотрю на нее.

— А что «мам»? Так и будешь ходить монашкой до старости? Все Павла забыть не можешь? Найди уже нормального мужика! Ладно замуж не хочешь, так ведь для здоровья надо!

Да уж, мама у меня простая, как три копейки. Что на уме — то и на языке. Умеет ошарашить добрым словом.

— Все у меня со здоровьем нормально, — отвожу взгляд. — И вообще, нам с Лелькой прекрасно вдвоем.

— Лельке отец нужен!

— У нее есть дедушка.

— Ага, а еще у нее есть бабушка, — подхватывает мама ироничным тоном, — так может ей и тебя не нужно? Пусть с нами живет!

От этих слов становится больно. Мама не понимает. Ей хорошо, она за папу в восемнадцать лет вышла и по сей день командует им, как хочет. А он молча позволяет ей это делать — ну просто идеальный муж. Не Островский. Тот не позволит собой командовать, вон как Свету осадил у меня на глазах. Хотя, мог бы и поаккуратнее с невестой.

— Я тебе только добра желаю, — вздыхает мама, поймав мой удрученный взгляд. — Ну что ты раскисла? Когда приедешь?

Рядом с ней слышится шорох. На экране появляется светлая макушка, а затем и щекастое лицо моей Лельки с круглыми, как у куклы, глазами. Она и сама у меня как кукла, хоть сейчас на рекламу детской одежды. Волосы льняные, вьющиеся, ресницы длиннющие, огромные голубые глазищи и нос пуговкой.

Смотрю на нее, и на глазах выступают слезы. Как же я соскучилась по своей кровиночке. Но хорошо, что она в деревне, иначе еще и за нее пришлось бы переживать.

— Привет, мам, — раздается детский голосок.

— Привет, моя хорошая, — старательно улыбаюсь, чтобы она не видела моих слез. — Как ты там? Не сильно достаешь бабушку с дедушкой?

— Ну ты чего? Конечно, нет. А когда уже в школу? — тараторит она. — Катьке новый рюкзак купили! Светящийся! Она уже всем похвасталась и фотки в «Вконтакте» выложила. Ей там знаешь сколько лайкой наставили⁈

Делает глазищи в два раза больше:

— Аж сорок штук! Мам, я тоже хочу!

Смеюсь:

— Рюкзак светящийся, как у Катьки, или сорок лайков?

Лелька морщит лоб — первый признак, что усердно думает.

— Нет, — качает вихрастой головой, — такой, как у Катьки не хочу. Хочу лучше! На колесиках! И светящиеся кроссовки. И пенал с феями «Винкс».

— Ну хорошо, — мысленно подсчитываю финансы. — Я тебя заберу в конце месяца — и все купим.

— А быстрее нельзя? Я в школу хочу!

Удивительный ребенок, который ждет не дождется, когда уже в школу пойдет.

— Две недели осталось, потерпи, Леля. Мне сейчас надо хорошую квартиру для найти. Мы туда переедем — и тогда все сможем купить, — объясняю ей.

— А старая квартира? — удивляется Лелька.

— Ты съехала? — вторит ей мама.

— Да, хозяйка повысила квартплату, — безбожно вру.

— И где же ты сейчас обитаешь? — мама с подозрением смотрит на меня.

— У знакомой.

— Таня!

— Что? — делаю невинные глаза. — Мам, успокойся, я взрослая девочка.

— Смотри мне! Взрослая она, — ворчит мама. — Ты теперь не только о себе должна думать

— А мне бабушка тетрадки купила. Смотри какие, — Лелька тычет в экран розовую обложку, усыпанную блестками, посреди которой нарисована фея в цветах.

— Какая красивая.

— Ага! — дочь гордо вздергивает подбородок.

Невольно сравниваю с ее с Островским. Внешне она больше на мою маму похожа, но вот линия подбородка, посадка головы, характер, манеры — вылитый Паша. Даже лоб открытый и чистый, как у него.

Люди говорят, что самые счастливые дочки — похожие на отца. Дай Бог, чтоб оно так и было.

— А еще дневник, — она показывает очередную вещичку.

Я так радуюсь за нее. Она у меня маленькая умница.

— Молодец, — говорю ей.

— Хорошо. Я буду ждать, когда ты за мной приедешь, — радостно говорит она. — Потом тебе все-все покажу!

Что мне еще остается сказать? Конечно, приеду. Она — самое важное, что есть у меня.