8

На следующий день приходится долго думать, что надеть на работу. Подходящих вещей у меня немного, а вчерашняя блузка безвозвратно испорчена. Я совсем про нее забыла, пока думала о Паше. А после разговора с родителями села искать квартиру по сайтам, и вообще все из головы вылетело. Так что блузку можно смело отправлять в мусор. Жирное пятно не отстиралось.

Что я и делаю с успехом.

Затем перебираю свой скудный гардероб. В «Шарпонте» строгий дресс-код: белый верх, черный низ. Допускаются и юбки, и брюки классического кроя. Никаких джинсов или, не дай боже, спортивная одежда. Обувь — тоже классическая, даже летом с закрытым носком пяткой. Это мне еще вчера объяснили.

В общем, прихожу к выводу, что единственная белая блузка у меня это та, которая лежит еще с универа. Я ее тогда один раз надела. Во время беременности грудь сильно выросла, пуговички перестали застегиваться, да и после родов она на мне не сходилась, но новая, выкинуть жалко. Так и таскала ее за собой с квартиры на квартиру.

К тому же это была память. Единственная оставшаяся из вещей, которые подарил мне Паша. Когда его родители выставили меня, я в пылу обиды и гнева все собрала в один большой мешок и вынесла на помойку. Потом, конечно, жалела. Там было много хороших вещей. А эту блузку каким-то чудом пропустила. Нашла уже позже, при переезде. Долго плакала, прижимая ее к груди, да так и оставила. Выкинуть рука не поднялась…

И вот теперь в ней пойду на работу. Вряд ли Паша ее вспомнит. Мужчинам вообще не свойственно помнить такие мелочи, к тому же восемь лет прошло.

Заодно и деньги ему верну.

Одна из контор одобрила мне микрозайм на нужную сумму сразу, как только отправила сканы документов. Теперь только нужно сходить к ним в офис и получить валюту наличкой. Вот в обеденный перерыв это и сделаю.

Месяц продержусь, а там с зарплаты погашу этот займ. Пусть лучше проценты переплачу, чем чувствовать себя должной Островскому.

Когда появляюсь в «Шарпонте», там уже стоит галдеж. Павла нет, его Светочки тоже. Судя по сплетням, они на встрече с важным клиентом.

Но мне некогда думать о них. Настя снова наседает на меня, задает вопросы по вчерашним темам, но сегодня я уже соображаю чуть лучше. Тем более, у меня было время подучить свои записи.

— Давай, попробуй сама ответить, — говорит Настя и нахлобучивает мне наушники с микрофоном. — Пока постоянным клиентам, с ними проще, они уже знают нашу продукцию и знают, чего хотят.

В наушниках слышу сигнал вызова. Под неусыпным взором моего куратора нажимаю кнопку связи.

От чего-то волнение захлестывает меня. Но стараюсь говорить так, как учила Настя. А когда разговор заканчивается, она поднимает большой палец.

Я радуюсь, что все получается, как надо. Следующий звонок уже принимаю сама. Но так волнуюсь, что к обеду уже гудит голова. Мои коллеги идут в столовую, а я сбегаю из офиса. Нужно в банк, заодно и пройдусь, проветрю мозги.

Когда выхожу из дверей офиса, успеваю заметить темную иномарку Островского, завернувшую за угол.

Сердце ёкает, но я мысленно даю себе подзатыльник. Хватит! Все это в прошлом. Мы с ним никто друг другу, пора уже это понять!

В конторе по займам все проходит быстро. Строгая женщина в очках с золотой оправой выдает мне перетянутые банковскими лентами пачки купюр, просит тщательно пересчитать и расписаться. Что я и делаю. Свеженькие купюры шелестят, но не вызывают ажиотажа. Никакой радости от того, что держу их в руках. Просто бумажки.

Когда возвращаюсь в офис, Настя тут же напускается на меня:

— Ты где была! Там главный тебя уже полчаса требует!

Смотрю на экран телефона.

— Так до конца обеда еще пять минут.

— Ничего не знаю. Давай, бегом к нему. Он ждать не любит.

Как вовремя! Заодно и деньги верну.

Прижимая сумку к груди, топаю в сторону кабинета. По спине пробегает холодок. А вдруг я что-то не так сделала?

Да, нет. Если б было что-то не то, то Настя сказала бы.

Света красит губы на рабочем месте. Даже не здоровается со мной.

— К Павлу можно? — спрашиваю ее.

Она отрывается от своего занятия.

— К Павлу Сергеевичу, — морщит красивый нос. — Проходи.

И смотрит так, будто оценивает, можно ли мне в таком виде туда заходить.

Выдыхаю. В конце концов, главное держать эмоции под контролем.

На меня накатывает спокойствие, когда вхожу в кабинет. Но стоит увидеть Пашу и сердце пускается в пляс. Неужели так будет каждый раз, когда я его вижу?

Особенно его темный взгляд, которым он меня сверлит так, словно хочет дырку прожечь.

Я неловко замираю у входа. Собираюсь с силами, сжимаю многострадальную сумку и делаю первые шаги по направлению к начальству.

— Вызывали, Павел Сергеевич? — спрашиваю севшим голосом.

— Да. — Горящий взгляд Павла упирается мне в грудь. — Надо подписать бумаги.

Островский кладет перед собой листы. Пристально, не мигая смотрит, как я приближаюсь к столу.

Сумка жжет пальцы. Я помню про деньги, которые собиралась отдать. Да только язык не поворачивается заикнуться про них.

Я вдруг словно немею. Не понимаю, что на меня нашло.

Беру бумаги, вчитываюсь в мелко набранный текст. Обычный приказ на зачисление на работу. Мог бы и Свете сказать, чтоб я его подписала.

Шарю взглядом по столу возле себя. Ручки нет.

— А можно ручку? — прошу хриплым голосом у Паши.

Тот протягивает мне ее. Нос щекочет аромат его парфюма.

Принимаю ручку, а он касается моих пальцев. Наверное, случайно. А по коже будто разряд тока проходит. Тело покрывается мурашками. Я вновь смотрю Паше в глаза. Не думала, что у меня будет такая реакция на него.

Подписываю приказ.

— Готово, — протягиваю документы обратно.

Паша принимает бумаги и вновь смотрит на меня, будто бетонной плитой придавливает.

— О, я тут принесла деньги, — достаю из сумки новенькие купюры. — Вот можешь пересчитать.

Паша переводит взгляд на деньги. Смотрит так недоуменно, будто я ему ядовитую змею подсовываю.

— Зачем, Таня? — хмурится он. — Я же тебе не в долг давал. Это твои деньги.

— Извини, — говорю твердым тоном. — Мне такие подачки не нужны.

— А какие нужны? — в глазах Паши сверкает злость.

— От тебя — никаких.

— Тогда оставь для дочери.

Меня будто по голове бьет.

Дочери, к которой я вообще не хочу, чтоб он имел отношения. Я думала об этом долго. И понимала, что его появление в ее жизни будет катастрофой. Особенно, если он и с ней так же поступит — если что, сбежит на самом ответственном или сложном этапе ее жизни. Нет, точно такой папашка не нужен.

— Моей дочери твои деньги не нужны, — кладу купюры на стол.

— Твой дочери? — говорит он внезапно изменившимся голосом. — А может нашей, а, Таня?

* * *

Мои глаза округляются.

Внутри все холодеет от страха. Мне стоит больших усилий не вскрикнуть и не сбежать, показав тем самым, что он правильно догадался. Но… как⁈

— А что, ты думала, я считать не умею? Ей семь лет, Таня. Это моя дочь.

Я едва не смеюсь от облегчения.

Ничего он не знает! А подозрения — это такое, попробуй еще докажи. Мало ли кто там и что насчитал.

— Кажется, вчера мы уже выяснили, что я родила от кого угодно, только не от тебя, — говорю жестким тоном. — Если бы от тебя…

Мне приходится собрать всю силу воли, чтобы голос не дрогнул, и смотреть Павлу прямо в глаза.

— Если бы от тебя, — повторяю, видя, как он хмурится все больше и больше, — я бы еще тогда призналась. Глянь на дату ее рождения. Если бы я была беременна от тебя, то родила бы на две недели раньше как минимум. Так что это не твой ребенок.

— Хватит!

Резкий окрик заставляет меня вздрогнуть.

Островский бьет кулаком по столу так, что бумаги подпрыгивают, а компьютер жалобно дребезжит. Но он не замечает этого. Прет на меня как танк. Я успеваю только заметить, как разлетаются деньги.

Пячусь, испугавшись мрачного, нечитаемого взгляда мужчины.

Кажется, Павел едва не трещит от заполнившего его ледяного бешенства.

Молча наступает на меня. Загоняет в угол и только тогда останавливается. Я вжимаюсь спиной в стену. Паша нависает, уперев кулаки в стену над моей головой.

Смотрит так, что мне становится нечем дышать.

— Это моя дочь, Таня. Я не верю, что ты легла под другого.

— А ты поверь!

Меня охватывает внезапная злость. Да как он смеет упоминать о моей дочери после всего, что случилось⁈

Уперевшись ладонями в его плечи, толкаю.

— Да, я быстро нашла себе утешение! — кричу ему прямо в лицо.

Глаза заполняют слезы. Лицо Островского расплывается.

Паша склоняется ко мне. Его запах окутывает меня и дурманит.

Не верю, что все так же, как и тогда. Такой же ураган эмоций, который может смести все со своего пути.

Хочу проскользнуть у него под локтем, но не успеваю. Паша хватает меня за затылок. Его губы с отчаянной злостью накрывают мои.

Я замираю. Паша застает меня врасплох. Меня бросает в дрожь и ступор от этого поцелуя. Язык Паши нагло раздвигает мои губы. Я поддаюсь. Жар охватывает все тело. Давно скрытые чувства вспыхивают внутри огненной лавиной. Она накрывает меня от макушки до кончиков пальцев. Не могу сопротивляться ей. В голове все отключается. Сплошная пустота. Остается лишь то, что мы с Пашей жадно целуемся.

Я тянусь к нему, а он снова сделает больно. Сердце колет так, что хочется его вырвать, лишь бы не чувствовать эту боль.

Задыхаюсь от эмоций.

Поцелуй становится горько-соленым от моих слез. И это отрезвляет.

Отталкиваю Пашу. Смотрю на него с гневом. Моя блузка помята, пуговки расстегнулись. Впрочем, это неважно.

Внизу живота скручивается тяжесть. Жаркие импульсы расходятся по всему телу.

— Островский, ты обалдел? — рявкаю, тяжело дыша.

Руками ощущаю жар, исходящий от его тела. Он тоже тяжело дышит и смотрит на меня темными глазами. Осматривает, бросая в краску. И молчит. Он будто хищник, который дорвался до своей жертвы и не хочет ее отпускать.

Но мы не в животном мире. Так нельзя. Нельзя поддаваться тому, кто бросил и предал.

Эта мысль действует, словно холодный душ.

— Островский, — повторяю с нажимом. — Оставь меня в покое. У тебя невеста за стенкой!

— Прости, Танюш, — он откидывает голову назад и шумно выдыхает. — Ты права, так нельзя, но ничего не могу с собой сделать. Только увидел тебя в этой блузке — и все, будто с катушек слетел. Ты же ее специально надела, чтобы меня подразнить?

— Что⁈ Нет! — смотрю на него с возмущением.

— А зачем тогда?

— Островский! Это просто подходящая блузка! Не ищи скрытый смысл.

— Черт, — он натянуто усмехается и ерошит руками волосы. — Ну, прости.

— Это домогательства на рабочем месте, — шиплю в ответ.

— Решил вспомнить, как оно. И не сдержался.

У меня внутри все переворачивается от его слов.

— Тогда вспомни, как бросил меня в день свадьбы, — вбиваю в него, как кувалдой, всю мою боль.

А ведь хотела сдержаться. Не хотела вспоминать при нем прошлое. Настраивала себя на то, что мы просто работаем, что он начальник, а я подчиненная. Но становится только хуже! Еще и этот поцелуй. Вот чего он полез ко мне со своими губами?

Глаза Паши расширяются, брови хмурятся. Он отшатывается от меня, будто я ему влепила пощечину. Отводит взгляд в сторону.

Меня саму просто трясет. Горло болезненно сдавливается. Руки и ноги дрожат. Плохо мне. Агония расползается по телу.

— Этому нет оправдания, — хрипло говорит Паша и ловит мой взгляд.

Его лицо абсолютно спокойно. В глазах — решимость и некая пустота. Как у человека, который поставил цель.

— Ты прав. Я пойду. Нечего нам вспоминать прошлое.

Обхожу его. Он не пытается меня задержать, только смотрит.

Берусь за ручку двери и вдруг слышу в спину:

— Таня, я хочу, чтобы ты дала согласие на анализ ДНК. Даже если это не моя дочь, я хочу… убедиться.

Мои глаза расширяются от ужаса. Уставившись на дверь, пытаюсь сообразить, что ответить.

Нет. Это точно нет. Но я понимаю, что он просто так не отстанет. У него есть деньги и связи. Он добьется анализа и без моего согласия.

— Мне плевать, чего ты хочешь, Островский, — говорю, не оборачиваясь. Не хочу, чтобы он видел мое лицо. — Ты к моей дочери и на шаг не приблизишься.

— Это твое последнее слово?

— Да!

— Что ж…

За спиной виснет пауза. Она такая долгая, что я не выдерживаю и смотрю через плечо.

Павел чему-то довольно улыбается. И вдруг говорит:

— Хорошо, тогда я добьюсь анализа через суд. Иди, Таня, пора на рабочее место.

Последнюю фразу он произносит ласковым тоном, словно решил подсластить пилюлю.

— Ты этого не сделаешь! — шепчу срывающимся голосом. — Не посмеешь!

— Да? И кто же мне запретит? Если это не моя дочь, то так и быть, я не буду вас трогать. Но если моя…

На глаза наворачиваются слезы. Вот только не хватает сейчас разреветься. А перед глазами так и вспыхивают воспоминания, как дочь спрашивала, почему у других деток есть отцы, а у нее нет? Можно ли, чтобы папа подружки стал ее папой. Тогда я отшутилась, что мама подружки не захочет отдать папу в чужую семью.

Она спрашивала — где же ее папа, а я говорила, что у нас не сложилось, и он ушел. Врать ребенку труднее всего. Придумывать истории про летчиков и капитанов дальнего плаванья я не собиралась. Но и сказать, что нас просто бросили — было слишком больно.

Так что сейчас знакомство с отцом может быть слишком опасным для нее. А еще те бандиты, которые ранили Пашу. Вдруг они опять появятся? Не хочу подвергать дочь опасности!

— Если анализ покажет, что она моя дочь, — продолжает Паша упрямым тоном, — то я сделаю все, чтобы быть в ее жизни. И ты не остановишь меня.

Я знаю, что если он выбрал свою цель, то ни за что не отступится от нее. Всегда лидер, всегда победитель. И сейчас попрет напролом, наплевав на мои чувства и чувства ребенка. Просто потому, что он так решил.

Может, проще признаться?

Но что-то внутри не дает этого сделать. Лелька только моя! Он нас бросил! Он не заслужил такую замечательную дочку! Пусть идет и делает новых со своей Светочкой!

— Ты всегда думал лишь о себе! — с горечью смотрю на него. — Даже сейчас тебе плевать на всех, кроме себя.

Как ни стараюсь держать себя в руках — ничего не получается.

— Это твое мнение, оно субъективно, — он пожимает плечами.

Я выдыхаю.

— А ты сам готов к тому, чтобы стать отцом, или это твоя очередная хотелка? Дочь это не игрушка, не новая модель машины, которую можно завести в гараж и оставить. Это не любовница, которых можно менять как перчатки. Это живой человек со своими чувствами и эмоциями. И если ты ее бросишь, как бросил меня, то она будет страдать. Ты об этом подумал?

Стараюсь говорить спокойно. Но предательские слезы то и дело накатывают на глаза.

Паша не торопится отвечать. Он вообще отвернулся к окну, пока я тут распиналась. Стоит ко мне боком, засунув руки в карманы брюк и демонстрируя классический профиль. Наконец, произносит медленно, с паузами между словами:

— Я хочу с ней познакомиться, — а последнее и вовсе выдавливает из себя. — Пожалуйста…