Глава 22

Я не понимаю, что со мной.

Я же хотела, чтобы так случилось. Почти так. Чтобы отец Идена Рейма счёл меня неподходящей, чтобы он вразумил сына — по сути, помог мне.

И его подозрения не должны задевать. Я не люблю аристократов, они не любят меня — так всегда было.

Но мне обидно, паршиво, и внутри что-то громко протестует.

Он, наверное, считает Идена великолепным подарком? Или наоборот. Если думает, что привлечь в его сыне могут только деньги.

— Ты превзошёл сам себя, — выдыхает мой “избранник”. Его голос глухой, всё тело напряжено — я оцениваю это, когда он встаёт между мной и отцом. — Думаешь, что выбрал себе соперницу по статусу?

— Под заклятьем правды ведь не обязательно отвечать на все вопросы? Можно просто промолчать. Хотя, конечно, сфера и зелье — слишком гремучий коктейль, — я сначала рассуждаю об этом вслух, и только потом понимаю, что дело дрянь.

Совсем. Абсолютно. Нет, в таком состоянии точно лучше не раскрывать рта!

— Никто не будет отвечать, бесёнок.

— Бесёнок? — брови аристократа-отца взлетают вверх.

— Нам лучше уйти, — вырывается из меня.

Увы, Иден то ли не слышит моего малодушного предложения, то ли тоже себя не контролирует, и его тянет высказать отцу побольше:

— Я предложил Келли стать моей избранницей. Не она меня нашла.

— Знаю. Потому что тебе очень нравится портить себе жизнь. С предыдущей невестой ты хотя бы встречался! Она была твоего круга! Ты вбил себе в голову, что тебе нужен идиотский факультет, хотя я могу найти тебе место лучше без жертв в виде брака с первой встречной.

— Келли не первая встречная, и мне не нужны подачки от тебя.

Ладно, если я ещё не выскочила за дверь, то должна сказать хоть что-нибудь адекватное. Дипломатичное.

— Если вы думаете, что мне нужны деньги вашего сына, это не так, — делаю шаг в сторону, снова смотрю на Рейма-старшего. — Если вы думаете, что у него нет других достоинств, это тоже не так. Он многого добивается, его никак нельзя назвать дураком, он очень обаятелен. И я готова сказать всё это под заклятьем правды, но только с его согласия, потому что сейчас мне кажется, что он сильно против.

Стихии, что я несу?!

— Не деньги? — глаза Рейма-старшего слегка расширяются. — Положение, дар? Возможность пробиться в обществе?

— Я сама могу пробиться — до вас не дотяну, но в жизни устроюсь! Спасибо Идену, он как никто дал мне это понять!

Мой невольный взгляд на “избранника” сложно назвать добрым. Понимаю, что он уже давно повернул голову, смотрит на меня так, будто увидел впервые, и его отец тоже кажется удивлённым:

— Это ведь не сложно. Ответить на пару вопросов прямо. Прекратить бегать от меня, как мальчишка. Я не могу больше смотреть, как мой сын губит себя, лишь бы сделать всё мне наперекор и отомстить.

Нет, это кошмар. Эмоции гудят в воздухе, слова рвутся с языка, мне становится душно.

— Потому что ты худший пример для подражания. Двуличный ублюдок, трясущийся о приличиях и опаивающий гостей. Убивший собственную жену и рассуждающий о чужих отношениях, — выпаливает Иден, и я чуть не подскакиваю.

Ноздри Рейма-старшего раздуваются. Лицо белеет.

— И этого бреда я тоже больше не потерплю.

— Я вообще не должна это слышать! Что вы наделали? По-вашему, так налаживают отношения с семьёй?

— Да. Ты права. Мы уходим. — Избранник хватает меня за плечи и действительно разворачивает, но в спину летит:

— Ты знаешь, как он расстался с предыдущей невестой? Он тоже считал, что они друг другу подходят, ведь достаточно вместе спать и творить гадости. Он прикрывал её — как тебя сейчас, только ради неё он пошёл гораздо дальше.

Мне неожиданно неприятно это слышать. Упоминания о Глории. О том, как у них всё было прекрасно. Альнар говорил, что Рейм выкинул нечто дикое и тем самым разозлил её родителей. Мне жутко хотелось узнать, что именно, но сейчас слова застывают куском льда между лопаток.

А Рейм-старший продолжает:

— Из-за неё весь высший свет едва не начал шептаться, что мой сын пытался изнасиловать какую-то девицу.

Рука на моём плече каменеет. Я буквально чувствую вспыхнувшую злость рядом — как свою.

— Тебе ведь так важны слухи, — цедит Иден. — Так важно, что о тебе говорят.

— Думай что хочешь, но с меня хватит твоих выходок. Я не оставлю всё просто так.

Пальцы разжимаются, и Иден Рейм бросается назад — миг мне кажется, что они сейчас сцепятся с отцом, но он чудом замирает в полушаге.

— Ещё раз хоть пальцем тронешь Келли — и между нами всё будет кончено однозначно. Я растрезвоню на весь высший свет, что мой отец — полнейший мерзавец, который изменял собственной жене. Довёл её до смерти. Вылью всю демонову грязь, которую ты старательно прячешь от чужих глаз, прямо на нашу семью. Не говоря уже о том, что ты больше меня не увидишь.

Я думаю, что у откровенности должны быть границы. И мы только что успешно размолотили их так, что осколки звенят по всему огромному особняку.

Кинан Рейм не отвечает, хотя я сильно сомневаюсь, что он убеждён. А избранник наконец повторно хватает меня за плечи, чему я рада как никогда.

Мы добираемся до двери. Хвала огню.

* * *

Следующие полчаса я помню плохо. Мы идём прямиком за бабушкой — находим её в саду и сразу забираем. Йенан действительно с ней, и лицо брата Рейма сливается в моих воспоминаниях с зеленью идеально постриженных кустов.

— Ты знал? — отрывисто спрашивает у него Иден.

— Подозревал, что вряд ли вечер пройдёт спокойно. Но нет, такое в планы не входило.

Мне кажется, в его безэмоциональном взгляде мелькает сочувствие. Но “избраннику” явно не до того. Мне — тем более.

— Вы поссорились? Мы не понравились лорду советнику? — причитает бабушка по дороге домой.

Отрицать глупо, а ещё очень сложно. Я сжимаю зубы, чтобы не наговорить глупостей, гадостей и не наброситься с собственными вопросами на человека, который сидит в экипаже напротив. Он так неотрывно смотрит на меня, что всё тело горит.

— Простите, Аида, — отвечает за меня Иден. — Мы с отцом не в лучших отношениях, и он решил по этому поводу нелюбезно допросить мою будущую невесту. Нам нужно остыть, и всё пройдёт.

Ложь всё же даётся ему легче, чем мне. По крайней мере, сейчас.

— Знаешь, дорогой, я ведь тоже приврала. Келли много про тебя говорила, — ба дарит ему суровый прищур: — И далеко не хорошее. Я не очень-то в тебе уверена, как бы обаятелен ты сегодня ни был.

— Я догадываюсь. И мне приятно, что Келли говорила, несмотря ни на что.

Я ловлю его горящий взгляд и отворачиваюсь. Поездка домой очень сложная, меня бросает то в холод, то в жар и по-прежнему приходится прилагать все усилия, чтобы не ляпнуть лишнего.

Мы кое-как добираемся. Нас встречает Мола, которой, к счастью, не нужно объяснять все подробности — а потом я укладываю бабушку спать. Она вздыхает, сидя на кровати и расплетая сложную причёску, с которой наверняка очень старалась, но, к моему удивлению, уже не выглядит расстроенной.

— Знаешь, пчёлка, начало отношений — всегда сложная пора, — говорит мудрым старческим тоном. — В твоём случае совсем уж всё запутано, с этим факультетом и парнем, на которого ты позарилась… ясно, что мы не чета высшим аристократам, Стихии дорогие. У меня весь вечер вилка их вычурная в руках тряслась.

— Прости, что тебя в это втянула. Нужно было подождать, нужно было вообще всё отменить, — чувствую себя просто бесконечно паршиво.

Ба ободряюще треплет меня по плечу.

— Да ну, мне-то что? Отвезли, накормили, домой вернули. Ну, попереживаю, увижу я правнуков или нет в ближайшие годы — я всё равно планирую до них дожить, Келли. Но я тебе вот что скажу. Если вы преодолеете этот период, выдержите сейчас и наладите отношения, потом будет легче. Мы с Сартаром тоже и ссорились, и поддерживали друг друга. И у мамы твоей с папой всё это было. Просто некоторые пары сразу учатся вместе всё решать, а другие закрываются и не учатся ничему.

Я не знаю, что ответить на её советы от об отношениях с Реймом — мне и грустно, и смешно. Нелепо, странно, меня всю бьёт мелкая дрожь, потому что никаких отношений ведь нет.

Не может быть.

Я сегодня услышала слишком много, повела себя совсем не так, как собиралась. Меня теперь ненавидит королевский советник — просто отлично. Я зачем-то решила встать на сторону его сына. Видимо, чтобы услышать подтверждение всех своих мыслей: Иден Рейм сам не понимает, чего хочет от меня, и с Глорией ему было гораздо лучше.

Идена я нахожу в гостиной — он стоит и ждёт при выключенном свете, в темноте. Только огни из окон очерчивают его лицо и блестят в глазах.

— Ты в порядке? — голос “избранника” глухой.

— Совершенно точно нет, — признаюсь и морщусь. — Сколько эта штука будет действовать, знаешь?

— Понятия не имею.

— Значит, нам надо провести несколько часов порознь. Наверное.

Он подходит — так быстро, что у меня ёкает сердце. Мне отчего-то тоскливо, горько, но это чувство пропадает, как только его рука касается моих волос.

— Не надо, — слышу вместе с тем, как в меня впивается яркий взгляд. — Не бегай от меня, бесёнок. Поговори со мной, сейчас.

Он кажется почти невозможным в дорогом пиджаке в моей гостиной. Как и этот жест, и всё, что он во мне вызывает. Мне не хочется с ним объясняться, и в то же время хочется до безумия.

И я киваю — потому что тело живёт собственной жизнью.

Ничего страшнее ведь уже не случится, правда?

Мы выходим на улицу. У нас тихий район, практически пригород: узкие улочки, куда не доехал экипаж, заборы уютных домиков, яблони и персиковые деревья, ветви которых лезут за ограды. Вечер кажется тёплым, но я всё равно ёжусь.

— Прости, что не предупредил тебя лучше, — начинает Рейм, и от его слов мне уже нехорошо. Он никогда передо мной не извинялся. — Не отговорил, недооценил отца. Моя вина.

— Я сама настояла, — отвечаю раньше, чем думаю. Вздыхаю. — У вас и правда плохие отношения.

— Что есть, того не отнять.

Меня по-прежнему слегка трясёт. Не могу понять, зелье это или накопившееся напряжение. Сотня вопросов штурмует черепную коробку.

— Почему ты не подыграла ему? — продолжает “избранник”, даря мне новый пристальный взгляд. — Не отказалась от наших отношений, прямо там, пока была возможность?

— Я не знаю. Это было бы подло, — прищуриваюсь в ответ. — Просто не захотела.

— Ты назвала меня обаятельным.

Я останавливаюсь. Смотрю на него. Мне непросто — потому что действительно назвала, и я смущаюсь, и злюсь на него тут же за это.

В нём есть обаяние. И чисто аристократическое, которое всегда меня бесило, и насмешливо-самодовольное, раздражавшее не меньше. Его улыбки, усмешки, почти королевские жесты, его самоуверенность — может, я всегда им немного завидовала.

Сейчас он не выглядит таким уж надменным или радостным. Скорее, похож на демона ночи, притаившегося рядом во тьме. Опасного, с острыми чертами.

— А твой отец сказал, что я ухудшенная версия Глории.

— Это ревность?

Это похоже на ревность. Я трясу головой, потому что ревновать его не могу. Мне просто неприятно — что меня сравнивают с брюнеткой, считают меня хуже.

Что он может сравнивать нас прямо сейчас. Я наверняка хуже целуюсь, не так раскрепощена, грудь у меня поменьше, в конце концов.

— Что между вами случилось? Что за история с, огонь дорогой, изнасилованием? — спрашиваю, сжимая руки. Хорошо, когда находишь правильный вопрос.

— Веришь, что я мог попытаться кого-нибудь изнасиловать?

— Не особенно. Ну то есть, ты умеешь быть засранцем, но зачем тебе набрасываться на девушку? Они сами на тебя вешаются гроздьями.

У Идена дёргаются уголки губ, но улыбка быстро пропадает.

— Это паршивая история. Та девчонка — они поцапались с Глор на вечеринке. — Он говорит размеренно, но ситуация ему явно не нравится. — Поверишь или нет, но я почти уверен, что начала не Санди. Хотя то, что девчонка была из не самой богатой семьи, раззадорило мою почти-невесту. Глория позвала её разбираться на улице и кинула в неё в драке тарский порошок — тот, от которого впадают в ступор. А у неё оказалась непереносимость этой дряни, как сказали врачи.

— Врачи?

— Ей стало плохо, она почти ничего не воспринимала. Я привёз её в госпиталь, — он смотрит на меня мрачно. — В разорванном платье, поскольку ей было трудно дышать, и вообще едва в сознании.

— Звучит великолепно, — выдыхаю я. — Нет, на самом деле, я ожидала чего похуже. Надеюсь, тебе сейчас так же сложно выдумывать, как и мне. Но как всё дошло до обвинений в насилии?

Ловлю новый, очень долгий взгляд.

— Хороший вопрос. У неё не было ко мне претензий поначалу. Я пытался уладить ситуацию, она была в шоке и вообще мало что помнила. А потом оказалось, что её отец работает на отца Альнара.

— Что?

Я каменею от неожиданной информации. Каких демонов?

— Видишь ли, — продолжает Иден, — отец Тео был тем, кто принёс слухи родителям Санди уже почти месяц назад.

И он говорит какие-то сумасшедшие вещи: что отец Ала раскопал эту историю, пошёл к отцу Глории вместе с письменными претензиями пострадавшей девчонки.

— Но ты же сын уважаемого человека. Есть сферы правды, в конце концов — в смысле, у вас дома их полно! Что могло убедить зубастых аристократов поверить в ложь?

— В основном то, что никто её не отрицал.

Я набираю воздуха в грудь, но молчу. Заставляю себя молчать.

— Родители Глории мало знают о дочери. Они вроде моего отца, только удивительно слепы, когда дело касается их чада. Она могла всё им рассказать, но боится — и, пожалуй, не безосновательно — что отец её на север сошлёт, если выяснит, что она чуть не убила человека. Они обратились к моему отцу, но тот был счастлив, что у меня срывается план попасть к парникам. Я злился на Санди, но выдавать её не хотелось. В общем, раньше, чем кто-либо среагировал, её уже связали ритуалом с Тео.

Я моргаю. Я всё ещё думаю об отце Ала — в чём и признаюсь секунду спустя.

— Фернар Тео ничем особо не рисковал, — пожимает плечами “избранник”. — Да и обвинения постепенно стихли, когда дело вроде как было решено. А я подумал, что не решено ничего.

Он снова говорит: что хотел отомстить, хотел оставить отца Альнара с носом, разбив выгодный брак его сына. Убедив Ала выбрать меня.

— Я думала, что интриги аристократов мне не понравятся. Надо же, не ошиблась.

Вдруг чувствую себя ещё паршивее, чем раньше: шестерёнкой в убийственном механизме. Хотя план Рейма действительно не нёс мне прямого вреда, я просто была для него мелкой фигуркой на игровой доске.

— И что потом? Как это всё переросло в “Келли, мы отличная пара”? — удивлена, что голос сочится ядом, что я правда раздражена, задета всей этой историей. Но выставляю руку, когда “избранник” уже собирается ответить. — Нет. Что ещё? Ты не мог всё вскрыть, потому что защищаешь Глор, потому что ненавидишь отца. Ты сказал, что он убил твою мать. Я не должна была это слышать, но если всё не так плохо, как звучало — скажи, чтобы я спала спокойнее.

Иден по-прежнему наблюдает за мной. Кивает в сторону — и мы идём дальше, заворачиваем в небольшой дворик. Раньше здесь стоял дом, а теперь остались одни деревья. Невольно веду рукой по низким веткам ближайшего.

— Отец охладел к ней. Не знаю, когда, но в последние годы начал ещё и изменять. Её всё это очень задевало. Муж, который тебя не любит, но который пытается делать вид, что всё прекрасно — потому что долг, мнимая честь, люди не должны подумать иначе. Вы вместе ходите на приёмы, картинно улыбаетесь, — Иден прерывается. — Ты, в конце концов, знаешь, что это бьёт по нервам.

Я моргаю, киваю как в тумане, прошу его продолжать.

— Умножь на годы. У неё начались проблемы со здоровьем, с психикой, она принимала лекарства. А потом поехала отдохнуть к родственникам, там села на лошадь, и та понесла её на горной дороге. Несчастный случай, Келли. Не думаю, что отец это подстроил. Его же всё устраивало. Но если бы мать была в нормальном состоянии, если бы он хотя бы пытался по-человечески к ней относиться, ничего бы не случилось. Он просто разрушил её жизнь — своими двуличными принципами.

— Демоны. Мне жаль. Правда жаль, — раздражение испаряется: я не знаю, надолго ли, но сейчас его вдруг просто нет. Мне хочется коснуться плеча рядом — мы всё равно слишком близко.

— Я возненавидел его, — говорит Иден бесхитростно. — Он требовал от меня того же: чтобы я держал лицо — и я решил, что мне плевать на окружающих, что я могу вести себя как подонок у всех на глазах, и мне ничего за это не будет. Он хотел, чтобы я хорошо учился, и я послал учёбу в самый глубокий колодец нашей милой академии.

— И доставал окружающих? — невольно спрашиваю я.

— В том числе. — В этот раз останавливается он. Взгляд ненадолго отстаёт от меня, но возвращается вновь. Глубокий, завораживающий. — Знаешь, что меня встряхнуло? Тот первый тест, когда ты обошла меня. Девчонка из простой семьи, которую я едва замечал. — Он изгибает губы, и похоже на гримасу и на тёплую улыбку одновременно. — Ты словно врезала мне по яйцам, дорогая.

И у меня нет слов.

— Иден?

— Мне нравится, когда ты зовёшь меня по имени.

— Мне сложно звать тебя иначе после того, как я познакомилась с другими Реймами.

Усмешка.

— Ты стала чем-то, чего мне не хватало, — говорит он. — Показала, что я могу вести себя как угодно, но если я действительно плох, то получу в ответ. Когда ты выставляла меня дурнем в учёбе, кричала на меня, швыряла в меня всякую гадость — мне это по-своему нравилось. Поддерживало.

Он сумасшедший.

— Дело не в тестах, — и этот сумасшедший двигается ко мне. Рука скользит по моему предплечью, словно задумав убрать оттуда россыпь мурашек, но на деле лишь вызывая волну новых. — Ты всегда была особенной. Но это ведь противоестественно: искать отношений с тем, кто тебя ненавидит.

Меня что-то толкает в грудь. Слова валятся на голову как талый снег. Мне не хватает воздуха.

Кажется, губы дрожат.

— Ты не можешь. Я не могу тебе нравиться.

— Я ведь нравлюсь тебе. Ты ненавидишь меня, но когда забываешь об этом, смотришь на меня так, будто тебя что-то во мне привлекает. — Взгляд Идена пробирает меня насквозь. — Я пошёл к тебе, думая, что ты поможешь мне, я помогу тебе, всё будет просто. Но я не могу представлять, как тебя трогает Тео. Не могу знать, что ты была рядом, прижималась ко мне, могла стать моей — и оставить тебя в покое.

Кошмарно изящные пальцы бегут выше — по голому плечу, по ключице, касаются моего лица. Я чувствую их на щеке, но никак не сопротивляюсь. Потому что у меня пустота в голове, ураган в груди и абсолютно сухо во рту.

Рука проскальзывает мне в волосы.

— Ты не замена Глории. С ней мне было удобно, а ты что-то вроде моей болезни, Келли.

Я смыкаю дрожащие пальцы на его ладони. Может, пытаюсь остановить. Может, хотя бы найти немного силы. Он не может такого говорить — я не хочу, чтобы он говорил мне подобные вещи. Они что-то во мне убивают. Выворачивают наизнанку. Обнажают и делают меня беззащитной.

Для его прикосновений. Для тех чувств, которые рушат мою привычную жизнь.

Наша вражда — на неё ведь всегда можно было положиться, опереться в трудный час. Она сделала меня сильнее. Лучше. Он сделал.

— Я начинаю думать, что едва тебя знаю, — шепчу я.

И это всё, на что мне хватает голоса, откровенности в словах. А затем я трогаю его лицо — сама, как в бреду.

Подаюсь вперёд.

И мы впиваемся друг другу в губы. Быстро, страстно и так яростно, что у меня вспыхивают круги перед закрытыми глазами. Я тону в незнакомом огне, когда рука обхватывает мой затылок. Его дыхание врывается мне в рот — горячее и немного сладкое, будто янтарное вино ещё осталось на самоуверенных губах, которые в этот раз совсем не сдержаны. Они словно пытаются забрать меня всю, и я борюсь с ними.

Прихватываю их снова, напрочь забыв о том, что не должна.

Забыв, что толком не умею целоваться.

Мне хочется отомстить ему ещё разок: за то, что он находил больше удовольствия в нашей битве, чем я. За то, что он прав: несмотря на все запреты, мне безумно нравится то, что происходит сейчас.

Потребность, которая меня захватывает, почти пугает. Я не знаю, что хочу с ним сделать.

Оставить метки ногтей на его шее. Вжаться в его тело, потому что воспоминания о подтянутом торсе маячат перед глазами. Разорвать его рубашку, почувствовать тугие мышцы под подушечками пальцев. Я вдруг безумно пьяна от этого чувства: от того, что его руки, плечи, всё тело отзываются на малейшее прикосновение.

Его эмоции — у меня на ладони. А они действительно всегда меня привлекали.

Так не должно быть — я повторяю себе это, раз за разом.

— Мы могли бы попробовать, — продолжаю шептать вопреки разумным мыслям. — Мы могли бы. Если вдруг у нас получится, несмотря на желание твоего отца — значит, мы герои.

Чувствую горячий выдох на своих губах. Очень резкие и несдержанные движения рук. Избранник прижимает меня к дереву — понятия не имею, как мы до такого дошли.

Вижу его лицо — сейчас, в ночи, безумно близко. Полуопущенные ресницы, тёмные волосы на лбу.

Он поднимает глаза, и я падаю в светлые бездны.

— И ты не пойдёшь больше к Тео?

Я почти не думала об Але весь вечер. Только когда мы говорили о его отце — и эти мысли сложно назвать романтичными.

— Не пойду, — продолжаю смотреть на “избранника”. Врага. Парня перед собой. Дыхание сбито, сердце колотится в груди. Снова веду рукой по его щеке, и в этот раз его губы первыми накрывают мои.

Я хочу попробовать.

Я целуюсь с Иденом Реймом, это абсолютно невозможно, убийственно, нереально — но мне плевать.