Глава 15

Каникулы, несмотря на болезнь и такое нетипичное для меня глобальное дуракаваляние, пролетают неожиданно быстро. А возвращение Машки вообще оглушает. Как будто я не знала, что однажды это всё-таки случится! Возбуждённая и вдохновлённая, сестра привозит с собой целый ураган эмоций, а также подарки, гостинцы, несмолкаемую болтовню и огромный фото-видео архив, который тут же предлагается посмотреть всей «семьёй», под дегустацию китайских вкуснях и потягивание похожего на свежую мочу чая из микроскопических, на один глоток, пиал. И только теперь, при виде их с Артёмом переплетённых пальцев, при звуках их приглушённой воркотни в углу дивана и собственного, под предлогом «завтра контрольная» скорого самоизгнания обратно в четыре стены спальни, мне становится вдруг понятно, насколько обманчиво- безобидной, а то и вовсе коварной была та идея «обнуления» То-то Артём изначально встретил её с нескрываемым скепсисом и не торопился сходить с ума! Но я настояла. Можно сказать, вынудила. И вот, после недолгой эйфории «просто дружбы» я, наконец, и сама признаю, что затея была так себе. Что я только ещё глубже увязла и окончательно пропала. А между тем – уже через пять дней свадьба. Машка подключается к организации торжества со свойственной ей деловито-контролёрской дотошностью, но так как само мероприятие изначально планировалось скорее неформальным банкетом-междусобойчиком, чем классической свадьбой, то и придраться ей особо не к чему. Кто молодцы? Мы с Артёмом молодцы! «Мы». Ага. Удивительно, но на момент всей этой суеты с выбором кафе, меню и маленьких шоу-развлекух, меня не терзали ни ревность, ни горькая тоска. Наоборот, на душе было так светло и легко, словно происходящее единственно верно. Сердце пело, как бывает в детстве, в счастливом ожидании Новогоднего чуда, и я даже пару раз ловила себя на том, что недоверчиво прислушиваюсь к эйфории внутри – неужели мне действительно так резко полегчало и стало всё равно? И ответ был на поверхности – да! Я действительно интуитивно чувствовала, что всё идёт как надо, и всё будет хорошо! А теперь вот… дыра, вместо того самого поющего сердца. И я замыкаюсь. Чувствую себя маленькой обманутой девочкой, знаю, что это неправильно, что я не должна вот так… Но ничего не могу с собой поделать. Даже возникает искушение в последний момент симулировать болезнь и прогулять торжество. Все эти «совет да любовь», «живите долго и счастливо» и супружеские поцелуи под азартный счёт гостей. Артёма я избегаю: мне снова стыдно смотреть ему в лицо и странно немеет язык и тело, словно я в одночасье становлюсь тупой и неловкой малолеткой. И тем острее вспоминаются совсем недавние смелые шалости, все эти дурашливые повисания на его шее, мелкие пакости типа откусывания его бутерброда и провокационные вопросы на взрослые темы, от нескромности которых сам Артём подвисал и мило краснел, а мне было пофиг! Просто дурная сестра невесты, что такого? И всё бы ничего, если бы Артём не отвечал взаимностью – не дурачился и не подначивал, словно потакая моему сумасбродству. А потом – опа! – и как отрезало. Ну и где тут ваше хвалёное «решает женщина», спрашивается? Впрочем, Машка же тоже не мальчик, и тоже давно уже всё решила. – Ты его хоть любишь? – спрашиваю у неё в среду вечером. Артём куда-то ушёл, сестра, пользуясь моментом, контрольный раз примеряет свой свадебный костюмчик нежного пыльно-розового оттенка: удлинённый жакет и непривычно свободные для неё брюки. – Кого? – не понимает она. Мне хочется удариться лбом об стол. – Мужа своего будущего, кого ещё! – А, это… – Она запахивает жакет, вертится, оглядывая себя со всех сторон. – Так бы сразу и сказала, а то просто «любишь» и попробуй, пойми о ком речь! Задница в этих штанах огромная? Я фыркаю. Виртуозный перевод стрелок. Браво! – Задница, как задница, просто непривычно. Я вообще не понимаю, зачем ты в этот оверсайз лезешь, если всю жизнь обтягивающее носила. Хотя бы пиджак сними, чтобы талию видно было. – Талию, блин… – бурчит под нос Машка. – Где бы её взять ещё, эту талию… – Да ладно прибедняться-то! Или у тебя предсвадебный психоз начался? – Сама ты психоз! – Разворачивается она ко мне, по-подиумному упирает руку в бедро: – Ну как? Только честно – баба на чайник, да? Положа руку на сердце, в последнее время она действительно слегка набрала, но самую малость – просто едва заметно покруглела лицом и прилепила пару сантиметриков на бока, но это её совсем не портит, тем более что и грудь сразу стала аппетитнее. – Ну если и на чайник, то только на самый малюсенький китайский. Да серьёзно, Маш, расслабься. Ты настоящая красотка, и этот цвет тебе очень к лицу, и фигура у тебя как всегда обалденная! – Спасибо, зайка! – словно ребёнок радуется она. – А то Светка говорит, я за эти две недели раскабанела. Я снова фыркаю. Светка – это, видимо, та её коллега по отделу, которая тоже рвалась в командировку, но пролетела. – Подмешай ей в кофе пургена, пусть сцеживает свой яд в гордом одиночестве, в специально отведённых для этого местах! – язвлю я, и Машка хохочет. Ну а про любовь к Артёму я больше не переспрашиваю. И так всё понятно. Зато этой ночью долго ворочаюсь, в очередной раз всё пытаясь расшифровать тот месседж про женщин, которые решают, но у меня так и не складывается. Как от меня может хоть что-то зависеть, если он сам, например, не хочет? Или если другая женщина хочет того же, что и я? Ответа нет. *** Следующий учебный день начинается с трагикомедии: Смирнову привозит к школе какой-то молодчик на иномарке, и – вот ведь «роковое» совпадение! – Анька выходит из тачки как раз в тот момент, когда возле калитки появляется Тарасов. Антон сбивается с шага, на мгновенье замирает… Но уже в следующую секунду как ни в чём не бывало двигается дальше. А заметив в гардеробе меня, сходу целует в губы. – Ты охренел? – резко подаюсь я в сторону, но он не пускает: упирается рукой в стену, перекрыв проход. – Не дёргайся, – мило улыбается, но глаза, серьёзные и холодные, сканируют холл справа от нас, там, где возле зеркал толпятся девчонки. – Или забыла, как сама на меня прыгнула после катка? И я не шарахнулся, если помнишь. – В таком случае, квиты! – рычу я. – И на этом всё! Финита ля комедия! Тарасов фыркает и склоняется ниже, так, что кончик его носа касается моего. – А если я решил замутить с тобой по-серьёзному? – шепчет он мне практически в губы. – Чего-о-о? Я не хочу с тобой мутить! – А кто тебя спрашивает-то? – Ты дебил? – чуть вздёргиваю я подбородок, чтобы прямо заглянуть нахалу в лицо. – Я сказала НЕТ. Что не понятно? Пауза, словно Антон обдумывает услышанное. При этом мы стоим нос к носу, глаза в глаза, и, судя по хихиканью мимопроходилов, выглядим весьма недвусмысленно. Но вот Тарасов пихается от стены и выпрямляется. – А ты подумай ещё, Крылышко. До конца года времени навалом! – И, с самодовольной ухмылочкой стянув с моего плеча сумку с учебниками, направляется к лестнице. Я вынужденно плетусь следом, хотя больше всего хочется вот этой самой сумкой, да по бестолковой башке… В класс мы заходим с небольшим опозданием, когда все, включая учителя, уже там, поэтому выбора куда сесть у меня не остаётся – Антон тупо уносит мою сумку на свою парту, и устраивать разборки под любопытными взглядами одноклассников я точно не хочу. Они и так почти все видели нас с Тарасовым в гардеробе. А кто не видел – тем наверняка уже рассказали, порядком приукрасив. Невольно высматриваю Смирнову, но не нахожу. Это странно, однако ничто по сравнению с сидящим рядом идиотом. Как же он меня раздражает! Даже не припомню, чтобы когда-нибудь раньше я бывала бы такой злой! Даже самый лютый ПМС вызывал у меня максимум жор и слезливость, а тут – настоящее бешенство! При том, что о цикле не идёт и речи, и это всего лишь… свадьба сестры через два дня! Сестры, которая не любит жениха, и который не особо-то любит её, но они всё равно женятся, а я, которая дышать без него не может, остаюсь не у дел. А тут ещё этот Тарасов! Масла в огонь подливают результаты контрольной по алгебре – я получила «три» Я! Тройбан! На что математичка, желая, видимо, меня простимулировать, замечает: – От тебя, Ника, такого точно никто не ожидал! Соберись, раз уж на бюджет в МГУ решила замахнуться! С первого ряда тут же слышится смешок: – Да мало ли, что она решила! В МГУ не берут тех, кто у мамы с папой не получился, даже с блатом из провинции! Сказано хотя и едко, но так суетливо, словно исподтишка, что я даже не могу разобрать – Каримова это или Грушко. Да и пофиг, если честно, просто чисто по инерции неловко под вопросительно-строгим взглядом учителя, ей-то не объяснишь, что контрольная была на следующий день после Машкиного возвращения, когда я вообще ничего не соображала. – Нина Ивановна, – вклинивается вдруг Тарасов, – ну что вам жалко пририсовать пару баллов? Вы же знаете, что Крылова отработает! – А ты бы лучше о своей контрольной думал, Тарасов! У тебя там вообще двойка! – Да и пофиг! – не теряется он. – Я всё равно не на бюджет поступаю. А ещё лучше, поставьте мне четвертак автоматом, и я не буду больше утомлять вас своим присутствием! – А пятак тебе не поставить? Или, может, сразу золотую медаль по всем предметам? Я на эту пикировку не реагирую, даже толком не понимаю, о чём речь, лишь подсознательно удивлена, что Тарасов вообще вписался. Мог ведь и промолчать, и даже похихикать с остальными. После урока математичка просит меня задержаться. – О чём ты думаешь, Ника? – оставшись на едине, строго вопрошает она. – Тебе аттестат нужен, баллы нужны, ты же не абы куда замахиваешься, а на МГУ! У меня аж челюсть сжимается от злости. Сколько они ещё будут мне этим тыкать? Какое их дело вообще? Чего они все ко мне пристали?! – В этот раз я не стану заносить оценку в журнал, но, если такое повториться, уж не обессудь, буду вынуждена. Я и так, считай, против принципов пошла, лишь бы не портить тебе общую картину. – А я не просила! – выпаливаю я. – Ставьте, что заслужила, мне ваши подачки не нужны! Я и сама в состоянии справиться! Учитель оскорблённо поджимает губы: – Ну, откровенно говоря, заслужила ты твёрдый неуд. На тройку я натянула, чтобы тебе не так стыдно перед классом было. Ты хоть понимаешь, как это выглядит, учитывая, что меньше месяца назад ты с отличием закрыла экстернат за десятый класс? – смотрит на меня строго, словно ждёт ответа, но я молчу. – Ника, у тебя что-то случилось? Я тебя просто не узна… – Да достали вы меня все! – зло перебиваю я. – Просто достали! Отстаньте! В покое меня оставьте и всё! И, сорвавшись с места, без всяких «извините» и «до свидания» сбегаю в туалет. Стою там у окна, в закутке за крайней кабинкой, не замечая нескончаемый поток девчонок, не слыша их разговоров и не ведя счёт времени. Да что там, мне даже не стыдно за то, что наорала на учителя! Я просто не способна сейчас чувствовать ничего кроме щемящей пустоты и одиночества. Хочется плакать от беспомощности. Как же так? Ну почему ТАК? Она ведь его не любит, а он… Он ведь все эти дни без Машки был такой… близкий! И пусть не было поцелуев, явных подкатов или чего-то такого, но я ведь тоже не дура, и знаю, что между нами было гораздо больше банального флирта – настоящее притяжение, от которого перехватывало дыхание и внезапно заканчивались слова, а сердце сбивалось с ритма. А ещё взгляды глаза в глаза. Улыбки и разлитая по щекам краска смущения. Взаимопонимание с полуслова. Да и Артём был такой лёгкий, свободный и живой, каким я ни разу не видела его со времён Научгра… В крайней кабинке вдруг раздаётся всхлип, а вслед за этим кто-то смачно сморкается и судорожно вздыхает, так, словно перед этим долго плакал навзрыд. И я понимаю вдруг, что уже начался урок, в коридоре царит тишина, а туалет давно опустел, и только я тут в полном одиночестве примёрзла невесёлыми мыслями к окну… А оказывается, вовсе не в одиночестве. Новый протяжный всхлип, дверь со скрипом открывается… и из кабинки выходит Смирнова. Замирает, увидев меня. Слипшиеся ресницы, припухшие глаза и растёртый до красноты нос… Но тут же берёт себя в руки и, вздёрнув подбородок, уходит к рукомойникам. Я ещё пару мгновений пребываю в шоке. Такой я не видела Аньку никогда! И даже предположить не могла, что эта заносчивая гордячка способна не просто слезу пустить, а плакать навзрыд! И где она, спрашивается, была во время алгебры? Не здесь ли уже? И не потому ли, что, как и многие, видела нас с Тарасовым в гардеробе? Ну конечно! А иначе – для кого был весь этот спектакль? Ну Тарасов, ну говнюк… Осторожно выглядываю в зону умывальников, вижу, как Анька пытается оттереть потёкшую тушь и принципиально не замечает меня. Но при этом вид у неё такой несчастный, что сердце сжимается. – Ань… – непослушным голосом начинаю я, – у нас с Антоном ничего нет и никогда не было. Она молчит и только ещё яростнее трёт под глазами. – Он специально всё это придумал. Ну, ещё в тот раз, когда вы поругались, и он один на вечеринку к Абрамовой заявился. Думал, ты за ним туда кинешься, а ты не приехала. Тогда он разозлился и попросил меня подыграть ему. А на самом деле просто не понимает, чего ты от него хочешь, вот и мечется. – Видела я, как он мечется, ага! – выкрикивает Анька. Её лицо искривляется вдруг, и она начинает тонко ныть, пытаясь сдержать новые слёзы. – Вся школа это сегодня видела! – Да ничего там не было, – смущаюсь я. Даже наорав на математичку стыда не испытала, а сейчас вдруг накрыло так остро, что под ложечкой засосало. – Просто хамили друг другу, а он в это время тебя высматривал. И как только ты прошла, сразу отстал. Интересно, почему затевая эту авантюру, Тарасов не подумал, каково будет Аньке? И почему сама она, провоцируя Тарасова, не думала, каково будет ему? Вот и получается, что просто изводили друг друга почём зря, украдкой задыхаясь от ревности и пуская слёзы в подушку. Любовь до гроба – дураки оба. Аллилуйя! – Ань, он на самом деле по тебе сохнет, просто не знает взаимно ли, поэтому и творит всякую дичь. Ну он-то дурак, тут как бы без вариантов, но и ты тоже… Будь умнее! И если хочешь быть с ним, то просто скажи ему об этом прямо. А иначе так и будете друг другу мозг выносить. Анька резко разворачивается ко мне: – Это он тебя подослал? – Н… нет, – теряюсь я. – Зачем бы ему это? – А нафига он вообще с тобой связался? Чтобы унизить меня, вот зачем! И теперь просто хочет, чтобы я тебя послушала, пошла к нему, а он… – Она вдруг начинает на меня наступать, и только тут я запоздало вспоминаю, что связываться со Смирновой, это себе дороже. – На видео меня запишет, да? А потом в школьный чат вывесит? Смотрите, мол, как Смирнова передо мной пресмыкается, да? – Зло щурится: – А что, если я первая тебе патлы повыдираю и фоточки в чат скину, а, Крылова? Я оказываюсь зажата в угол, кафель неприятно холодит спину. Да блин, знала же, что милые бранятся – только тешатся, и хуже нет, чем встревать в эти разборки, но нет, угораздило! – Что хочешь думай, Ань, но это правда, и Тарасов просто не знает с какой стороны к тебе подкатить, чтобы не облажаться. Если тебе пофиг – да ради бога, продолжай развлекаться. Но если нет, то просто скажи ему об этом. – А у самой аж мурашки по телу от осознания. Так вот же оно! Вот о чём говорил Артём! – Тут только тебе решать, Ань, потому что Тарасов – мужик, и он просто ждёт твоего решения. – Да щас, ага! Так я к нему и побежала! – Дело твоё, – жму я плечами и смело шагаю вперёд, готовая, если что, даже подраться. Но Анька, как ни странно, отступает, выпуская меня из угла. – Не хочешь, не говори, только и не жалуйся потом, что всё через задницу у вас! Выскакивая из туалета и отходя от него почти до середины длинного коридора, я невольно прислушиваюсь к шагам за спиной – ну а вдруг Аньку всё-таки замкнёт? Налетит, вцепится в косы – попробуй оттащи!.. Но она так и не показывается. А заявившись в класс аж ещё через урок, когда краснота глаз и носа окончательно прошли, ведёт себя ровно так же, как и до нашего разговора: с показательным пренебрежением в сторону Тарасова. Ну и он, дурак, соответственно, тоже. Хорошо хоть мне удалось-таки забрать у него свою сумку и теперь я сижу с Кузнецовой, хотя от шуточек одноклассников на тему сегодняшней выходки в гардеробе это, увы, не спасает. После уроков Антон опять забирает у меня злосчастную сумку и показушно собирается «провожать», но в фойе возле самого выхода из школы его вдруг окликают: – Тарасов! Мы с ним одновременно оборачиваемся: у поворота к спортзалу, судорожно сцепив руки на груди, стоит Анька. Такая вся гордая и независимая, что едва лампочки на потолке носом не задевает. – Чё тебе, Смирнова? – тут же нахохливается Антон и демонстративно притягивает меня к себе. Идиот. – Сюда иди, поговорить надо! – Тебе надо, ты и иди! Я закатываю глаза. Ну что за придурок? На Анькином месте я бы уже сбежала, понятно же, что у этого альфача айкью даже не тридцать, а хорошо, если хоть десяточка наберётся. Но Смирнова только многозначительно усмехается и, ещё выше вздёрнув нос, скрывается за углом. Тарасов заметно мнётся, разрываясь то ли между собственными гордостью и тупостью, то ли между желанием и страхом. Наконец, словно извиняясь, небрежно кивает в сторону раздевалок: – Сейчас я. Гляну, чего там этой надо… – И тоже скрывается за углом. Я жду минуту… пять… десять… Пятнадцать. Эй, да какого хрена вообще? Решительно направляюсь за ними. Если они друг друга поубивали – это ещё ладно, но если Тарасов тупо забыл, что упёр с собой мою сумку… Но всё оказывается куда проще – голубки самозабвенно целуются. Для них сейчас вообще не существует никого и ничего, кроме друг друга, поэтому они даже не замечают, как я поднимаю свою несчастную, валяющуюся на полу сумку и, с трудом удержавшись от селфи на их фоне, спокойно ухожу. Впрочем, какой уж там покой! В моей душе всю дорогу до дома происходит неведомая буря, сумасшедший подъём энергии и безбрежная светлая радость, словно примирение влюблённых дурачков имеет ко мне хоть какое-то отношение. Но с другой стороны – а разве не имеет? И разве это не странная теория Артёма сработала на все сто? А если так, то, может, он затем и рассказал её мне, что ожидает решительных действий… от меня? Но стоит лишь ступить за порог квартиры, как вся моя шальная смелость мигом куда-то исчезает. По телу разливается пугающая слабость, даже радужные круги перед глазами появляются. Ну да, только обморока мне сейчас и не хватало! Пробираюсь к себе и, завалившись на кровать, утыкаюсь лицом в покрывало. Блин, блин, блин… Ну вот как быть? Как поступить? И как же мало осталось времени – ни сориентироваться, ни успокоиться, а только дров наломать! А с другой стороны – чем больше времени мне дай, тем тяжелее будет решиться хоть на что-то путёвое. Знаем, плавали. Дружили, вон, даже, бескорыстной тёплой дружбой, ага. – Ника, к тебе можно? – раздаётся стук в дверь. Я резко сажусь, приглаживаю волосы. – Эээ… Да! Заходи! – Не помешал? – Сунув руки в карманы, Артём приваливается спиной к стене – вроде бы небрежно и даже с ленцой, но воздух между нами мгновенно намагничивается, покалывая кожу мурашками и против воли притягивая наши взгляды друг к другу. – Утром дед Мороз звонил, у него какие-то накладки с субботой, не сможет приехать. Предложил шоу иллюзиониста на замену. – И что ты? – Я? – жмёт Артём плечами и непонятно усмехается: – Я, если честно, вообще не уверен, что всё это нужно. В комнате тут же словно повисает звенящее эхо: не уверен, что всё это нужно… всё это… – К тому же Машка вне доступа, а решать надо сейчас. Потом будет поздно. Потом. Будет. Поздно. Кровь мгновенно вскипает и ударяет в голову, становится трудно дышать. – Ну а от меня-то ты чего хочешь? – Бросаю я как можно безразличнее, но голос всё равно взволнованно срывается. Отвожу взгляд. Готова взмолиться, лишь бы Артём перестал терзать меня этой дурацкой свадьбой, но в каждом его слове теперь мерещится двойной контекст, и сил прекратить сладкое безумие просто не остаётся. – Что я могу сделать, это же вы… женитесь. – И то верно, – невесело хмыкает Артём. – М-да. Я просто подумал, что, раз уж Машка изначально самоустранилась от возни с организацией, то, может, ей всё это не особо-то и важно? А вот ты, наоборот, сделала столько, что имеешь полное право решать, как и что там будет. Понимаю, что времени осталось катастрофически мало, но уверен, что что-нибудь ещё можно успеть. Поэтому серьёзно, Ник, чего бы лично тебе хотелось? – Мне? – глупо переспрашиваю я. Он устало кивает. И я замечаю вдруг, как он осунулся, даже тени под глазами пролегли и заострились скулы, чего ещё неделю назад точно не было, несмотря даже на болезнь. – Мне бы хотелось знать, зачем ты вообще женишься! – вырывается у меня. Сердце мгновенно сбивается с ритма и вспыхивают щёки, но я упрямо продолжаю: – Ты же не любишь её, ну признайся! Артём вздёргивает брови. – С чего ты взяла? – А с того! – взвиваюсь я с кровати и начинаю поймано метаться на пятачке между столом и окном. Эмоции прут так неудержимо, что застревают в горле бесформенным комом, раздирают и вопреки здравому смыслу требуют этой чёртовой точки над «i»! – Сам знаешь с чего! И не надо делать вид, что не понимаешь, о чём я! Всё ты понимаешь! А вот я нет! Я не понимаю, почему она, а не я? Ну почему?! Я уже почти кричу и размахиваю руками, а вот Артём лишь смурнеет и напряжённо скрещивает руки на груди. – Я думал, мы закрыли эту тему? Ты же сама предложила всё… обнулить. – Да мало ли, чего я предложила! Но ты! Ты сам-то сможешь всё забыть? Он жёстко играет желваками. – По большому счёту, тут и мочь-то нечего. Как и обнулять. – Нечего?! – повержено выдыхаю я. – Но… Но как же всё, что между нами было? – Ничего не было и быть не могло, Ника. Да, возможно, я слишком свободно себя вёл, и ты превратно это истолковала, но на этом всё. У меня от обиды набегают слёзы, подбородок дрожит. Ну как же это… Встречаемся взглядами, и я не выдерживаю – бросаюсь Артёму на шею. Он подхватывает меня и порывисто отвечает на поцелуй – всего пара мгновений, прежде чем оттолкнуть, но мне достаточно. – И это тоже твоё НИЧЕГО?! – кричу я в отчаянии. – Тогда ты просто трус! Он едва заметно вздрагивает и заторможенно касается пальцами губ, словно поцелуй всё ещё их опаляет. Стоит так секунду, две, три… И наконец, зажмурившись, встряхивает головой. – Пусть так. Но у нас с Машкой будет ребёнок, и это всё решает. Теперь вздрагиваю я. Что? Кто у них будет? Однако осознание уже вползает в реальность. Сковывает ледяной коркой пылающее нутро, но не остужает. Наоборот, мне становится только хуже – словно жар глупой любви стремительно превращается в саднящую боль. Так вот что значит «разбитое» сердце! Действительно – разбитое. Кажется, я даже чувствую, как оно кровит… Бросаюсь вон из комнаты – мимо истуканом застывшего Артёма в коридор. Лихорадочно натягиваю сапоги, хватаю куртку и прочь! Прочь, подальше, навсегда! Январский мороз не сразу, но приводит в чувство. Накидываю капюшон и торопливо озираюсь, пытаясь сообразить, что же дальше. И ответ лишь один – дальше Машка. На звонки она как обычно не отвечает, а в офисе на ресепшен сначала отказываются связываться с сотрудниками из команды генерального, а потом я, неожиданно даже для себя, начинаю вдруг беззвучно плакать, и они сдаются, но долго не могут найти именно Крылову. Наконец, когда слёзы уже успевают просохнуть и накатывает ватное, на грани с безразличием спокойствие, лифт тихо звякает и из кабинки выскакивает встревоженная Машка. – Ника, что ты здесь делаешь? Что-то случилось? – Почему ты не сказала мне что беременна? – набрасываюсь я в ответ. – Я что, недостаточно близкий человек или, может, не заслужила из-за плохого поведения? Или что, Маш? Она замирает. – Откуда ты знаешь? – Сорока на хвосте принесла, прикинь! – Понятно. – Сестра запрокидывает голову и едва слышно грозится в пустоту: – Я этой сороке сегодня хвост точно общипаю! – Но тут же спокойно берёт меня под локоть и отводит в дальний от рецепции угол. – Так ладно, хорош устраивать драму. Не сказала и не сказала, подумаешь проблема. Я, может, хотела после свадьбы, но Иванушка не выдержал и сжёг лягушачью шкурку на два дня раньше. Классика всех Иванушек – добрые и надёжные, но слегка инфантильные. Ничего, перерастёт. А ты не обижайся. В конце концов это мой ребёнок, и мне самой решать, когда и кому про него рассказывать, и это совершенно никак не связано с моим к тебе отношением! Просто мне так удобнее. А я смотрю на неё и вот теперь-то всё окончательно понимаю: и смену гардероба на более свободный, и лишние сантиметрики на талии. А также навязчивое беспокойство Артёма о здоровье невесты и такую поспешность в свадьбе. – Маш, а это вообще… его ребёнок? – Вот! – Она всплёскивает руками и делает пару нервных, размашистых шагов вперёд-назад. – Вот именно поэтому я тебе и не сказала! Знала, что ты это спросишь! Знала и не хотела этих глупых вопросов, представляешь? Не очень-то приятно, когда собственная сестра считает тебя шлюхой! – Я так не считаю! – возмущаюсь я. – И чего ты завелась-то, вообще? Я просто спросила! Сама подумай, я уезжаю в лагерь – у тебя с Саней любовь до гроба, возвращаюсь – а ты уже за другого замуж выходишь, да ещё и беременная, как оказывается. И что я должна подумать? Машка обхватывает себя руками, обиженно поджимает губы. – Ну например, что мне наконец-то повезло по жизни. И просто порадоваться за меня, хоть немножко. Я что, и правда не заслужила даже этого? – Прости, я не хотела тебя обидеть и… – Мне вдруг становится отчаянно стыдно. Я ведь действительно всё это время думала только о себе, а буквально час назад и вовсе пыталась отбить у неё жениха и расстроить их свадьбу. А если бы получилось? Ох, чё-ё-ёрт… – Я рада за тебя, Маш! Правда, рада! Только… Ну не знаю, мне всё-таки кажется эта свадьба какая-то искусственная что ли. Ну не чувствую я, что ты счастлива! У тебя ни глаза не горят, ни лицо не сияет! Не знаю, как ещё объяснить. Машка раздражённо цокает: – Вот когда ты сама будешь беременная, и тебя, не дай бог, будет тошнить от любой фигни – вот тогда-то мы и посмотрим, как ты будешь сиять! Ну правда, Никусь, ну прости, что не сказала! Я дура, признаю, но мне вообще-то тоже волнительно – и замуж идти, и ребёнка рожать, а твои сомнения, это как… Удар под дых! Тем более, что отец действительно Артём. – Жмёт плечами: – Ну да, сразу после Сани. И залёт с первого раза – тоже да. Но так бывает, не я первая, не я последняя. А ты лучше смотри, и сама в этот же список не угоди. А если и угодишь, то чтоб хотя бы мужик хороший попался, как Артём, например. Я опустошённо вздыхаю. Как же больно, господи, как больно! – Но ты его хотя бы любишь или всё-таки нет? – Ох, мелкая ты моя дурё-ё-ёха! – Машка с улыбкой притягивает мою голову к себе, трётся лбом об лоб. – Ну чего ты заладила: любовь да любовь? Я его уважаю и очень ценю, а это гораздо важнее, потому что страсть однажды проходит, и если на её месте не остаётся хоть что-то фундаментальное, то брак разваливается. А настоящая любовь, между прочим, приходит с годами и именно туда, где есть база из взаимного уважения. Я снова вздыхаю. Нет, всё-таки мне не понятны эти доводы и слишком тяжело осознавать, что тот, кого люблю я женится на той, которая его не любит. – Но ты хотя бы счастлива, Маш? – Ну конечно! – восклицает она. – Конечно я счастлива! Господи, да я даже не надеялась уже, что мне так повезёт в жизни. Думала, так и буду сначала вечной любовницей, а потом, когда ты подрастёшь и своей жизнью заживёшь, и вовсе – одинокой старой девой-кошатницей стану. И это страшная перспектива на самом-то деле. Но теперь всё классно! У меня будет и муж, и ребёнок, и нормальная семья! И я счастлива, Никусь! Бреду потом домой, а на душе муторно. Да, похоже, я действительно ещё мало что смыслю в этой жизни. Мне не понятны отношения без любви и одержимая потребность выйти хоть за кого-нибудь, лишь бы он был надёжным. Однако я уже достаточно взрослая, чтобы осознать главное – я чуть не разрушила счастье единственного родного человека. Той, кто ценой своей юности заменила мне мать, и несмотря на вечные личные драмы, всегда была для меня любимой сестрой и самой близкой подругой. А я? Я хоть что-нибудь для неё сделала? Рука будто сама скользит в карман, и на душе вдруг становится спокойно, потому что, впервые за долгое время, я точно знаю, что делаю. Достаю телефон, открываю соцсеть, отыскиваю в диалогах нужный и торопливо набираю: «Павел Геннадьевич, здравствуйте! Я подумала над вашим предложением и решила поступать в ваш университет. Только и школу я тоже хочу окончить в Нижневартовске. Вы сможете помочь мне с переводом? Чем раньше, тем лучше, я готова хоть со следующей недели»