20 Глава

Тимур Так долго сопротивлялся, держал либидо в узде, эмоции контролировал, чтобы лишнего не показать, но стоит остановить взгляд на зареванном лице моей практикантки – крышу рвёт. Думаю, что сейчас ее утешу, а потом пойду Рогова придушу собственными руками. И плевать на последствия. В последний раз я видел ее с ним, а значит… Сука! Рогов с девушками не церемонится. Стоит представить, что он мог сделать с наивной Верой, ярость застилает глаза. Блять, есть это он… Против ее воли… Одно ее слово, и я от него мокрого места не оставлю. – Кто обидел? – бормочу хрипло, сканируя взглядом ее лицо и тело на предмет повреждений. – Рогов? Убью подонка… – Нет, это вы… Вы меня совсем не замечате, – выдает она на выдохе, будто страшную тайну мне открывает. А я даже теряюсь от ее прямоты. Женщины, с которыми я привык общаться, всю информацию через сотни фильтров прогоняют, думая, что тем самым интерес возбуждают. А по факту мне просто не хочется заморачиваться и вникать. Вера же вся как на ладони. Не боится признаться, не боится слабость свою показать… Чудная. И чудесная. – Вера… – Я знаю, что мы договорились все забыть! Но у меня не получается, не могу я забыть вас, Тимур Юрьевич, – тараторит она, заламывая тонкие руки. – Не могу… И так юно выглядит со своими заплаканными глазами и дрожащими губами. В мыслях называю себя старым извращенцем, но, когда из моей груди вырывается тяжелый вздох, я уже знаю, что битву с моралью я проиграл. Делаю шаг к Вере. Обнимаю. Дергаю на себя, ощущая, как мелко дрожит ее тело. – И я не могу, Вер, – шепчу ей в макушку, а потом обхватываю пальцами за подбородок и поднимаю к себе зареванное лицо. Чтобы успокоить… Чтобы убедиться, что она в порядке… Чтобы ее поцеловать… В мыслях я много раз прокручивал наш первый поцелуй. Да что уж там, я дрочил в душе, вспоминая наши страстные лобзания в темной машине. Тогда мной владели похоть и злость, и немного желание наказать Веру за то, что она появилась в моей жизни и все вверх дном перевернула. В этот раз все иначе: я уже не злюсь – смирился с тем, что хочу ее, а еще стремлюсь утешить – невыносимо видеть ее такую красивую и в слезах. Поэтому мои губы касаются ее нежно и ласково, будто разрешение просят. Вера тихонько вздыхает мне в рот. Приоткрывает губы, несмело встречает мой язык. Ее отклик – моя лучшая награда. Кладу ладони на ее щеки, углубляю поцелуй, отмечаю, что Вера все зеркалит – теплые пальчики касаются моего затылка, ответ ее губ становится смелее. Мы целуемся как два подростка. Про нее все понятно – опыта, очевидно, не очень много, но я-то куда… Люблю жестко и активно с максимальным накалом, а сейчас плыву от розовой нежности, наслаждаясь неторопливым движением губ и языка и ощущая, как с каждой секундой твердеет член. И не хочется прерываться даже, чтобы вздохнуть лишний раз. Если бы рядом со мной была не Вера, а любая другая, я бы в таком состоянии возбуждения не побрезговал взять ее по-быстрому здесь и сейчас. Но с маленькой практиканткой это, конечно, невозможно. Ее хочется любить на белых простынях и смаковать каждую секунду процесса… Прерваться нам все же приходится, потому что кто-то начинает отчаянно ломится в туалет, который мы с Верой оккупировали. – Ой, – отскакивает от меня Соколова, с ужасом глядя на дверь. – Мы… Там… Что если кто-то узнает? Ее щеки стремительно бледнеют. Следом на скулах расцветает стыдливый румянец. Понимаю ее – в том, чтобы быть объектом слухов в клинике нет ничего приятного. К тому же, я и сам пока не знаю, куда нас все это заведет. Мне-то по хер, когда судачат. А Веру раньше времени подставлять не хочется – не обросла она еще толстой кожей, чтобы на сплетни не реагировать. – Успокойся, – говорю тихо, отчаянно борясь с возбуждением. – Я выйду, проверю, кто там. Постараюсь увести человека. Договорились? Она судорожно кивает, на лице такое облегчение. Даже смешно. Мила бы из кожи вон лезла, чтобы нас с ней увидели, а эта… Одергиваю себя. Глупая, конечно, привычка сравнивать ее с другими. Очевидно же, что она такая одна единственная. Редкая птичка, которая залетела в наш больничный сад. Не хочется ей крылья ломать – это она еще сама успеет сделать. Мазнув по встревоженному лицу внимательным взглядом, поправляю воротник рубашки и приглаживаю волосы. – Выходи через пару минут, Вер. – Хорошо. А потом? – смотрит мне в глаза пристально, словно испытывает. – А потом иди к гардеробу и одевайся, – говорю насмешливо, под аккомпанемент очередного тарахтения за дверью. – Я буду ждать тебя на парковке. – Мы куда-то поедем? – спрашивает, прикусывая все еще припухшую от нашего поцелуя губу. – Отвезу тебя домой. – В общежитие? – не то облегчение на ее лице написано, не то разочарование. – Да, Вер. Отвезу тебя в общежитие. На сегодня хватит приключений, – с этим словами я снова целую ее в губы, на этот раз очень коротко, почти целомудренно, открываю дверь и выхожу первым. В коридоре сталкиваюсь с Людмилой Альбертовной из педиатрии. Ей лет сорок пять, она недавно развелась и стала на свидания ходить. Эта информация почему-то всплывает в сознании – сплетни про Косьянову по коридорам клиники гуляли месяца два назад. Раз даже у меня отложилось, значит, желание оградить Веру было правильным – медсестры бы языки стесали обсуждая нас. – Ох, Тимур Юрьевич, – краснеет она. – Простите, я не знала, что вы там. Думала, молодежь балуется… – Римма Альбертовна, а можно я вас на два слова украду? – говорю с самой обаятельной улыбкой, прерывая поток ее болтовни. – Прямо сейчас? – Я уезжать собрался. Из клиники вырвался буквально на час. К вам один вопрос есть. – Конечно, – лепечет Косьянова растерянно. – Давайте в зал выйдем, – предлагаю я, галантно поставляя локоть. – Если вы не возражаете, конечно. Людмила Альбертовна едва ли не взрывается от восторга – мы с ней на работе почти не пересекаемся, так что мое внимание ей явно льстит. Провожая Косьянову в зал, я бросаю взгляд на прикрытую в туалет дверь. Не подведи, Вера Соколова.