22 Глава

Тимур – Тимур Юрьевич, остановитесь… Хватит, – тихо, но настойчиво просит старшая медсестра. Ее голос добирается до моего мозга сквозь вату. Я уже двадцать гребанных минут, которые пролетают за одну секунду, пытаюсь реанимировать пациента на операционном столе. Молодую девчонку, которая решила отметить новый год в неподходящей компании и за это заплатила жизнью. – Пробуем еще. Мы можем завести ей сердце. Я не могу остановиться. Просто не могу. Эти пшеничные волосы, это юное лицо, заострившийся нос, светлая кожа… Все несет прямое напоминание, что я уже видел такую картину. И не раз. За годы практики пора привыкнуть, но каждый гребанный раз… Не могу. Все через себя перегоняю. Головой понимаю, что ей уже ничем не помочь. Слишком серьезные травмы, не совместимые с жизнью. Во время операции давление падало трижды. Мы еле ее вытаскивали, но вытаскивали же! Поднимаю глаза на свою бригаду. Все по очереди отводят глаза. Праздник, блять. Наш анестезиолог Макс, мужик непробиваемый, пришел к нам из военного госпиталя, там он повидал больше моего, хотя сравнивать у нас не принято. В отличии от остальных смотрит прямо мне в лицо и твердо качает головой. Я должен закончить. Сорвав маску с лица, опускаю руки. – Время смерти… Объявив точное время, скидываю перчатки и халат перепачканный кровью. – Мы здесь закончим… – тихо проговаривает Римма Максимовна. – Вам нужно отдохнуть Тимур Юрьевич. Скоро Рогов подъедет, он возьмет остальных пациентов… Макс кивает, отключая приборы. – Нужно связаться с родными… …И еще выполнить кучу мелких дел, которые собираются в огромный снежный ком, когда на столе гибнет пациент. С Новым годом, сука. Выхожу в коридор. Легкие будто кто-то сжал в кулак и не дает дышать полной грудью. Сделать полноценный вздох так и не получается. Прислонившись спиной к холодной стене, сползаю по ней вниз и срываю с башки шапочку. Запускаю пятерню в волосы и больно за них тяну, пытаюсь заглушить эмоциональную боль и заменить ее физической. Кроет обычно первые несколько часов, потом отпускает. Привычка, выработанная годами, все же имеется. Возможно не такая молниеносная, как у некоторых коллег. Безразличным быть сложно. Но и пропускать все через себя тоже чересчур, так можно поехать кукушкой. После первой смерти на столе, я блевал в туалете и словил такой тремор, что думал уже никогда с такими трясущимися руками не возьму скальпель. А потом бухал до полной отключки. Но ничего, затем встал и пошел дальше работать. Спасать жизни, лечить людей и пытаться не проиграть очередную битву. – Тимур… – тихий голос Веры возвращает меня в реальность. Моя хорошенькая и вкусная практикантка осторожно трогает мое плечо теплыми пальчиками. Глаза у нее огромные, голубые, бездонные, словно океан, утонуть можно. Что я себе и позволяю сделать. Смотрю в них, захлебываясь эмоциями. Разными. Разрывающими. Неуместными. Голубой океан топит плескающейся в ней нежностью и беспокойством. Хватаю Веру за руку и повернул ее ладонь, прижимаюсь к ней щекой, зарыв глаза. Она молчит. И я молчу. Дышу. Запахом ее, который кружит голову, до боли, и заставляет забыть о другом запахе… О том, что остался за моей спиной в операционной и которым я сам пропитан с головы до ног. Запах смерти. – Ты пахнешь клубникой и шоколадом… – бормочу, уткнувшись лбом в тонкие пальцы. – А ты усталостью, – тихо говорит Вера и присаживается рядом. Она гладит меня по волосам и что-то ласково и ободряюще шепчет. Вопросов глупых не задает и так все понимает. Моя смышленая девочка. Сейчас особенно плевать если нас кто-то увидит. Притягиваю Веру к себе и зарываясь носом в ее шею. Дышу. Целую. Провожу языком по тонкой коже, собирая мурашки. – Хочу тебя. Блять, я так тебя хочу… – шепчу неистово. – А я тебя, – вторит мне. – Очень, хочу, Тимур. Она, конечно, не понимает, что говорит и как на меня действует. Такие простые бесхитростные слова пробирают до мурашек. Не умеет Вера Соколова юлить. Всегда за правду, которая сбивает с ног похлеще любого апперкота. У этой черты есть одна опасность. Она может уложить к своим ногам любого мужчину, который захочет достать для нее звезду с неба, но выбрала почему-то меня. Член каменеет, и я еле сдерживаюсь, чтобы не задрать форму на своей практикантке и не присосаться к ее соскам ртом. Хочу ласкать ее до тех пор, пока она не кончит с моим именем на губах. Вера поднимает мою голову и заглянув в глаза, доверчиво и с полным обожанием, которое я явно не заслуживаю, коротко и страстно прижимается к моим губам. Нас отвлекает друг от друга шум каталки в конце коридора, сопровождаемый громкими голосами. – Не здесь, – произношу, продолжая пялиться на ягодные губы передо мной. – И не сейчас. Воспользоваться ее любовью, в тот момент когда мне нужно выпустить пар и потрахаться было бы малодушно. Вера встает на ноги, разглаживая на бедрах свою голубую форму. Пожираю глазами каждое ее движение. Она перехватывает мой взгляд и краснеет. Невинно и порочно одновременно. Так как умеет только она. Смотрит на меня сверху вниз, закусив пухлую губу. – Пойдем в ординаторскую, – не просит и не спрашивает, приказывает. Это удивляет. И на моих губах впервые за несколько часов появляется подобие улыбки. Моя девочка уже все решила. Вижу это по решительному блеску в ее глазах. Но трахать ее здесь в клинике, как делал это с другими… Нет. Она особенная девочка. Моя. И заслуживает самого лучшего. Не меня. Но сейчас мне особенно тяжело это принять и отказаться от Веры. Поэтому хочется сделать все правильно. Насколько это возможно. Хренов джентльмен, блять. Через тридцать минут, покончив со всеми делами в клинике и отложив некоторые до утра, мы уже сидим в такси.