Глава 11

Краска была повсюду. На стенах, на полу, на нас. Мой подол напоминал флаг страны, в которой царит безумие и весёлое пренебрежение к моде, а волосы, торчащие из-под заколотой наспех пряди, ощущались скорее как паучье гнездо, чем прическа. Но мне было всё равно. Мне было даже… хорошо. Мы с Рианом и Грогом возились в холле, который когда-то, наверное, встречал послов, лордов и женихов, а теперь напоминал строительную зону с амбициями. Мы смеялись, ругались, Риан вляпался в ведро с синим, я поскользнулась на тряпке, Грог вздыхал, как проклятый, но тайком улыбался в бороду. Это был день, наполненный краской — и не только буквальной. Он был живым. Я была живой. И впервые за долгое, очень долгое время — почти счастливой. Почти. Именно в этот момент, когда на душе стало тепло и немного светло, из воздуха вырезалась тень. Настоящая. Злая. Невесомая, но ощутимая, как нож, поднесённый к горлу. Я обернулась — и он уже был там. Малгарт. Он появился так тихо, будто вырос из тьмы. Не шагнул — возник. Холодный, как заострённый клинок в руках скульптора, что не вырезает, а кромсает реальность. Не сказал ни слова. Ни взгляда на Грога, ни на сына. Только на меня. В упор. В самую душу. Его глаза — не просто тьма, это зеркало без отражения. И в нём я видела одно: намерение. Он подошёл. Не спеша. С той самой хищной грацией, от которой подламываются колени у более чувствительных барышень. Я — не такая. Но внутри всё равно чуть дрогнуло. И прежде чем я успела даже спросить, что происходит, он взял меня за руку. Не сильно. Не жёстко. Но с такой уверенностью, будто эта рука всегда принадлежала ему. Не моему телу. Ему. Я дёрнулась — инстинктивно, чисто по-человечески, потому что любая нормальная женщина с мозгами отдёрнет руку у мужчины, который хватает её посреди строительного энтузиазма без единого объяснения. Но не вырвалась. Он держал меня так, будто сжимал пространство. Не кожу, не кость — саму возможность выбора. — Куда? — спросила я, но это прозвучало глупо. Потому что он не ответил. Он вообще ничего не сказал. Ни слова. Ни объяснения. Ни грозного «пошли». Просто повернулся и пошёл, уводя меня за собой. Как будто я — не человек. Как будто я — решение. Приговор. Подпись внизу документа, который он составил сам и сам же собирается скрепить кровью. И я пошла. Сначала — потому что ошарашена. Потом — потому что не могла иначе. Его шаги были точны, как удары судьбы, моя рука — в его руке, и ни одно моё «я» в этот момент не могло остановить это движение. Грог шумно хмыкнул за спиной. Риан что-то тихо сказал, но я не расслышала. Потому что в груди уже шевелилась тревога. Холодная. Словно где-то в замке сорвался замок, и теперь навстречу мне двигалось нечто старое, древнее и голодное. А я — в испачканном платье, с краской на щеке и в чужом мире — шла, как на бойню. Или на венец. Хотя, честно говоря, я всё ещё надеялась, что это шутка. Очень мрачная. Очень его. Но шутка. Вот только Малгарт никогда не шутит. Тронный зал встретил нас тишиной, в которой звенело что-то нехорошее — как в затишье перед бурей, только вместо ветра здесь пахло пылью веков, старой магией и недосказанностью. Свечи горели ровно, будто боялись мигнуть. Воздух был тяжёлым, как молчание на похоронах, и таким густым, что им хотелось закашляться. И прямо в центре этого безмолвного театра стоял он. Высокий, сухой, как вываренная из жизни тень, в мантии цвета ночи перед грозой. Ткань его одеяния была расшита серебряными нитями, выведенными в замысловатые узоры, похожие то ли на руны, то ли на крылья, то ли на клейма. Он был неподвижен, как статуя, и казалось, даже дышал только по расписанию. Валмаар. Кровописец. Я знала это имя. Ну, как — читала мельком. В примечаниях, на полях книги, той самой, из-за которой я оказалась в этом сюрреалистическом кошмаре наяву. О нём писали, как о живом реликте: древнем, неприкасаемом, признаваемом всеми драконьими родами. Он был тем, кто заключал клятвы. Тем, кто хранил брачные союзы сильнейших кланов и кровью писал их судьбы. Если его перо касалось пергамента — союз был заключён. Не мечом. Не печатью. Словом. И кровью. И навсегда. Его лицо было без возраста. Морщинистое, но не старое. Каменное. Упрямо спокойное, с выцветшими веками и глазами, в которых плавали молочно-серебряные плёнки. Он был слеп. Совершенно. Безжалостно. Абсолютно. Но — видел. Меня. Нас. Всё. Он держал в руках пергамент — свиток с развёрнутой серединой и туго скрученными краями, потому что я слышала, как он шуршит, как шелест крыльев чёрной птицы, чья песня — это чья-то последняя надежда. Его пальцы, узловатые и тонкие, скользили по строкам, будто он читал не глазами, а магией. Перо в другой руке было тонким, острым, с сияющим наконечником — не чернильным, а кровяным. Я замерла. Не потому что испугалась. Потому что поняла: всё серьёзно. Это не угроза. Не демонстрация силы. Это свершение. — Валмаар из Круга Крови, — выдохнула я, не спрашивая, а просто признавая. Потому что такие фигуры не спрашивают, кто они. Их узнают. Их чувствуют. Их боятся. Он не ответил. Не поздоровался. Не склонил головы. Лишь чуть наклонился вперёд, как жрец, готовящийся принять жертву на алтаре. Малгарт шагнул ближе, не отпуская моей руки. И в этом шаге было всё — решение, которое уже принято. Приговор, который не обсуждается. Он не смотрел на меня. Он смотрел на Валмаара. — Готово, — сказал он, и голос его прозвучал сдержанно, как удар молота. А я вдруг поняла, что стою в зале, в грязном платье, в краске и паутине, рядом с драконом, который считает, что может меня женить без согласия, а напротив нас — древнее существо, в чьих пальцах пергамент становится судьбой. И если здесь кто-то скажет «нет» — это буду не я. Меня никто не спросит. *** — Какая, прости, свадьба?! — вырывается у меня, и голос отражается от стен, как сорвавшийся камень от склона. — Вы что, с ума сошли?! Малгарт молчит. Валмаар — тоже. Тишина. Давящая, как толстый слой снега на крыше, которая вот-вот рухнет. Я пытаюсь вырвать руку — безрезультатно. Его пальцы на моём запястье — будто стальные браслеты, замкнувшиеся не на коже, а прямо на костях. Не больно. Но не вырваться. Я верчу головой, срываясь с места, как птица в клетке: куда? куда бежать? Из тронного зала — в пустоту? Куда зов о помощи, если тут даже стены знают, что всё решено? Никого, кроме нас, нет. Никто не скажет «стоп». Только я. Только мой голос, который, судя по всему, никто даже не считает обязательным элементом этой… этого фарса. — Я не давала согласия! — кричу, уже срываясь. — Я не хочу! Я не выйду за него! Я… Я против, чёрт побери! Валмаар поднимает голову, и его слепые глаза — как два светящихся льда. Он не видит меня. Но, как ни странно, смотрит прямо в сердце. В моё. В испуганное, бешено бьющееся, вцепившееся в свободу всеми когтями сердце. Он не отвечает. Не даёт ни жеста, ни замечания. Только продолжает писать. Тонким белым пером — не чернилами, нет, чем-то другим, густым, тяжёлым, как ночной туман. Я почти слышу, как оно шуршит: так шуршит судьба, когда её пишут без спроса. Малгарт стоит рядом. Его рука на моей — как якорь. Я пытаюсь дёрнуться снова, но он даже не напрягается. Только холодно, абсолютно спокойно, бросает в пространство: — Согласна. Я поворачиваю к нему голову, и если бы взглядом можно было испепелять, он сейчас бы рассыпался в пепел и забыл, как его звали. — Ты что себе позволяешь?! — шиплю, в каждой букве — ярость, страх, шок, боль, всё вместе. — Ты отвечаешь за меня? ТЫ?! Он не смотрит. Он не говорит. И этим выбешивает сильнее, чем если бы начал кричать. Он просто… стоит. И держит. Меня. Слово. Решение. Всё. — Она согласна, — повторяет он уже Валмаару. — Нет! Я не…! Я дёргаюсь к свитку, но чужая рука удерживает меня на месте. — Записано, — глухо произносит Кровописец, не отрываясь от свитка. И этот момент — как приговор. Последняя черта. У меня перехватывает дыхание. У меня внутри взрываются все протесты, все страхи, все «но я же — человек!» одновременно. Я хочу орать. Бежать. Ломать. Но никто не слушает. Всё уже написано. Всё уже решено. И впервые в жизни я понимаю, что значит не иметь голоса. Не в переносном, а в самом прямом смысле. Мой голос есть. Но он — не в счёт. Потому что кто-то другой уже сказал за меня. И его слово оказалось громче. Он отпускает мою руку лишь затем, чтобы перехватить её заново — иначе, намеренно, с каким-то хищным, пугающим вниманием, как будто я — не человек, а реликвия, и сейчас начнётся ритуал возвращения мне «исконной принадлежности». Я пытаюсь вырваться, снова, в сотый раз, но он уже достаёт нож. Маленький, тонкий, из чернёного металла, с выгравированной по лезвию вязью, в которой видны крылья, зубы и древние слова, явно не о любви. — Даже не думай, — шиплю, чувствуя, как из гнева постепенно вырастает чистая, трезвая паника. — Ты… ты что, совсем…?! Но он не отвечает. Он действует. Пальцы его крепко сжимают мою ладонь, и в следующий момент лезвие касается подушечки моего пальца. Вспышка боли. Не сильная, но резкая, такая, что воздух на мгновение перестаёт быть воздухом, превращается в острую, хрустальную пустоту. — Ах ты… скользкий чешуйчатый…! — начинаю я, но он уже перерезает себе палец. Ловко, точно. Будто не в первый раз. Будто это обычай. Привычка. Или, прости меня, хобби. Капли крови сливаются в чаше. Моя — алая, яркая, пульсирующая, как сама жизнь. Его — густая, почти чёрная, с мерцанием древней силы, будто в ней растворено ночное небо. Они падают друг к другу, соединяются — и я буквально ощущаю, как магия в этой чаше оживает, заворачивается клубком, превращается в живую сущность. Слияние. Связь. Узел. — Не смей, — хриплю, пятясь, но он уже подносит чашу к губам и делает глоток. И смотрит на меня. Холодно. Решительно. Без намёка на сомнение. — Нет. Я не буду. Ни за что, — отступаю ещё, поднимая руки, как щит. — Это… это не просто ритуал! Это связывает! Это магия! Я… Я не согласна! Он не слушает. Он уже рядом. И прежде чем я успеваю сделать что-то — хоть что-то — он подхватывает меня за подбородок, запрокидывает голову и вливает это проклятое зелье прямо в рот. Я захлёбываюсь. От шока, от горечи, от того, как горит горло, как язык отказывается принять. Это не вкус. Это не напиток. Это судьба, сожжённая и перемолотая. Густая, вязкая, как кровь мира. Я кашляю, вырываюсь, едва не выворачиваюсь ему в живот, но уже поздно. Она внутри. Эта кровь. Эта магия. Эта клятва, которую я не давала, но уже исполнила. В груди пульсирует жар. В животе скручивается что-то тонкое и тяжёлое. Меня словно сплели изнутри с чем-то иным. С кем-то. С ним. Малгарт отпускает меня. Без слов. Без торжества. Просто отступает на шаг и смотрит, как я хватаю воздух, сжимаю зубы, дрожу. Не от страха — от бессилия. От того, что выбора у меня не было. Это не было венчанием. Это было клеймением. И я его жертва. И его жена. Всё сразу. Валмаар поднял пергамент с величественной неторопливостью, как будто свиток в его руках был не просто бумагой, а самой тканью судеб, которую он вот-вот закончит ткать последним стежком. Свет от свечей отразился на серебряных символах, рассыпанных по мантии, и показалось, будто он стал выше, древнее, почти невесомым. Когда он заговорил, его голос прозвучал так, словно сдувал пыль с вековых гробниц, — шершавый, гулкий, обволакивающий, как магия самого мира, забытая, но ещё живая. — Клятва принята, — прогремел он, и стены отозвались эхом. — Вы признаны супругами. По крови, по воле, по силе. И в этот момент во мне что-то оборвалось. Как будто дверь, за которой ещё могла быть свобода, захлопнулась с глухим лязгом. Навсегда. Он поставил знак. Один. Не чернильный — кровяной, алый, словно выведенный на свитке не пером, а сердцем. И всё. Этого хватило. Ни согласия, ни благословений, ни музыки, ни цветов. Только чернильно-кровавый штрих, поставивший точку в моей прежней жизни. Я стояла, как статуя из краски, пыли и шока, пока Малгарт не сделал последний, самый мерзкий в своей хладнокровной торжественности шаг. Он достал кольцо. Не коробочку, не бархат, не что-то красивое и уместное, как в романах. Нет. Он просто достал его из воздуха, словно извлёк из собственной тени. Оно было из тёмного металла — не чёрного, нет, а цвета угольного пепла, с едва заметным синим отливом. Поверхность переливалась, как чешуя под лунным светом. В центре — голова дракона, свернувшегося в кольцо, в пасти которого горела крошечная искра. Символ вечного круга. Символ принадлежности. Символ, от которого хотелось заорать. На руке Малгарта я заметила парное кольцо из того же металла. Тонкая нить света на миг соединила оба ободка. — Не надо, — прошептала я, отступая, но он уже поднёс кольцо к моему пальцу. Холодный металл коснулся кожи — и сам надвинулся. Сам. Словно кольцо знало, где ему быть. Оно не скользнуло — вжалось. Прилипло. Вжилось. Я вздрогнула, когда ощутила, как оно… пульсирует. Словно у кольца было сердце. Или оно подключилось к моему. Не больно. Но ощутимо. Как будто тонкие магические нити пробежали под кожей, переплелись с венами, оставив невидимую печать. Я попыталась сорвать его — рефлекторно. Но палец не послушался. Кольцо даже не шелохнулось. Оно сидело намертво. Как метка. Как клеймо. Как «теперь ты — его». — Сними это, — прошипела я, глядя на Малгарта. — Сними немедленно. Он смотрел. Молча. Не с издевкой, не с триумфом. Просто спокойно. Как зверь, уверенный, что клетка уже закрыта. А у меня внутри поднялась ярость. Чистая, обжигающая, как огонь. Но под кожей кольцо продолжало пульсировать. Ровно. Уверенно. В такт дыханию. В такт его воле. И я поняла — оно не украшение. Это его голос. Его присутствие. Его контроль. И это кольцо я сниму. О да. С мясом, с кожей, но сниму. Только не сейчас. Сейчас я проиграла. Но это — ещё не конец. У меня внутри всё кипело. Нет, не просто — бурлило, клокотало, выжигало изнутри каждый грамм той самой женской мечты, с которой я когда-то взахлёб читала «Невесту для дракона». Романтика? К чёрту! Сказка? Да тут один сплошной триллер с элементами ритуального безумия и незаконного склеивания судеб при помощи магической кровушки! Я стояла посреди зала, испачканная в краске, униженная, обманутая и буквально впаянная в этот брак по живому, как металлический ободок на сосуд с лавой. — А как же свадьба?! — выдохнула я, голос сорвался на визг, от собственного отчаяния и бессилия. — Где ужин?! Где гости?! Где цветы, музыка, платье, торт с карамельными завитками, в конце концов?! Я металась по залу, как грозовая птица в клетке: сердце колотилось, кровь гудела в ушах, пальцы дрожали — особенно тот, на котором теперь поселилось кольцо с мерзкой головой дракона, свернувшегося в кольцо, как будто издевался. А он, скотина, даже не вздрогнул. Повернулся ко мне так, словно я не воплю на весь замок, а интересуюсь, где тут сортир. Полуухмылка на губах — холодная, равнодушная, без грамма вины. Без следа раскаяния. — Гости уже есть, — ответил он с ледяным спокойствием, словно речь шла о банальном ужине при свечах. — Ты. И после крошечной паузы, в которую влезли мои стиснутые зубы, сжатые кулаки и волна убойной ярости, он добавил: — А теперь иди готовься к брачной ночи. Он развернулся, легко, плавно, как будто за спиной у него не была только что проведена антисвадьба века. Как будто не было крови, скрижали, слепого жреца и моего отчаянного «НЕТ». Просто… пошёл прочь. И я взорвалась. Не метафорически. Нет. Физически. Первое, что попалось под руку, — кубок. Тяжёлый, серебряный, с гравировкой в виде какого-то герба. Я схватила его, не раздумывая. — Ах ты… мерзкая, чешуйчатая, безэмоциональная… ГАДИНА! — заорала я и запустила кубок в его широкую, демонстративно неповоротливую спину. Он, конечно, уклонился. Плавно, будто чувствовал летящий гнев кожей. Кубок со звоном ударился о ближайшую колонну, смялся и покатился по плитам. Как моя гордость. Как моя иллюзия выбора. Я стояла посреди зала, дыша, как дракон с температурой, с пальцем, на котором пульсировала вросшая метка, с голосом, сорванным до хрипа, и болью, разлившейся по телу, как яд. — Никакой брачной ночи не будет, слышишь?! — прошипела я ему вслед, с такой яростью, что, кажется, сами стены вздрогнули. — Ни ночи! Ни утра! Ни… ни тебя в моей жизни! Он не обернулся. Конечно. Ушёл. Красиво. Как финальная сцена в дурацкой пьесе. Только я не актриса. Я человек. Я женщина. И если он думает, что это был финал — то он очень, очень ошибается. Потому что я не просто злая. Я униженная, вынужденная и очень, очень решительная. А это уже целый план мести в процессе зарождения.