Глава 7

Коридор тянулся, словно змея, извиваясь в темноте, и с каждым шагом мне всё больше казалось, что стены здесь дышат. Они впитывали время, скапливали в своих трещинах шёпоты прошлого, наблюдали за мной невидимыми глазами. Воздух был прохладным, влажным, пропитанным вековой сыростью, а где-то далеко-далеко, совсем на грани слышимости, капала вода, создавая идеальную атмосферу для появления призрака с незакрытым гештальтом. Я провела ладонью по каменной кладке, холодной и шероховатой, пытаясь не думать о том, сколько поколений пауков успело устроить здесь свои дворцы, и почему вообще бреду в этом полумраке, словно жертва собственного любопытства. Именно в этот момент я услышала голос. Детский. Тихий, сбивчивый, с той едва уловимой дрожью, которая бывает, когда говоришь не для себя, но и не для других. Будто слова просто вырываются наружу, потому что не могут не вырваться. Я замерла. Мгновенно. Без единой мысли в голове, без малейшего понимания происходящего. Просто застыла в холодном воздухе замка, как статуя, с которой сдули пыль, но забыли оживить. Дети. Здесь? Это невозможно. В этих коридорах, затянутых полумраком, не должно быть никого, кроме меня, Грога, его жены и моего «Я похитил тебя, но мне всё равно» Малгарта. Этот замок — гробница прошлого, дом для призраков, но не для детей. А голос точно детский. Я чувствовала, как сердце вдруг сбивается с привычного ритма, отбивая неуверенный, глухой ритм тревоги. Шаг вперёд, ещё один — я двигаюсь на звук, стараясь ступать мягко, будто сама стала тенью, частью этого замка, скользящей по его тёмным коридорам. Чувство странное, неприятное, будто я приближаюсь к чему-то, чего видеть не должна, но обязательно увижу. Голос звучал совсем рядом, за поворотом. Я затаила дыхание, на секунду замерла, прислушалась. Ребёнок говорил с кем-то. Или с собой? Я шагнула дальше. И увидела его. Я осторожно выглядываю из-за угла и замираю, потому что первое, что вижу, — это две худые детские руки, сжимающие край слишком длинного рукава. Затем — маленькую фигурку, свернувшуюся в нише у окна, упрямо вжимающуюся в холодный камень, будто старающуюся исчезнуть. Мальчик. Щуплый, худой, с тёмными растрёпанными волосами, спадающими на лоб неаккуратными прядями, и в поношенной тунике, которая явно досталась ему не по размеру. Ткань потёрта на локтях, чуть подшита внизу, но уже разошлась по швам, и мне даже не нужно трогать её, чтобы понять — она старая, выцветшая, будто ему давно не давали ничего нового. Он не замечает меня сразу. Сидит, неподвижный, настороженный, сгорбленный так, словно боится, что любое резкое движение выдаст его присутствие. Мне вдруг становится неуютно от мысли, как часто он так сидел. Один. В этом холодном каменном замке, где от стен веет сыростью, где сквозняки гуляют по коридорам, а единственное тепло идёт от пыльного солнца, пробивающегося через старые витражи. И тут он поднимает голову. И я вижу его глаза. Алые. Глубокие. Драконьи. Глаза Малгарта. Слишком взрослые для детского лица, слишком выразительные, полные чего-то, что я не могу сразу расшифровать. Там нет страха. Нет злости. Только тихая настороженность, глухая обречённость и что-то ещё, что заставляет меня затаить дыхание. Всё становится кристально ясным. Это его сын. Сын Чёрного Дракона. Маленький, одинокий, заброшенный в этих каменных стенах, как забытая книга на самой высокой полке, на которую никто не смотрит. Меня накрывает осознанием, тяжёлым, давящим. Я стою перед ребёнком, которого не должно было быть. Перед тем, о ком Малгарт даже не упомянул. И почему-то это злит даже сильнее, чем всё, что он сделал со мной. Мальчик замечает меня и тут же сжимается в комок, будто пытаясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть в складках собственной одежды. Его плечи подрагивают, пальцы цепляются за край туники, словно это единственное, за что можно удержаться в этом мире, и мне не нужно видеть, как его губы слегка дрогнули, чтобы понять — он испуган. Но не так, как боятся монстров, злодеев, чудовищ, скрывающихся в тенях. Так, как боятся разочарований. Как боятся того, что ещё один человек отвернётся, уйдёт, бросит. От этого осознания у меня сжимается горло, но я не делаю резких движений. Не приближаюсь, не опускаюсь перед ним на колени, не тянусь с успокаивающими жестами. Я просто стою. Не ухожу. — Ты кто? — наконец спрашивает он. Голос хрипловатый, немного ослабший от долгого молчания, но в нём есть стальная нить настороженности, недоверия. — Алиса, — отвечаю по привычке, но тут же осекаюсь. — Эмм… Эллерия. Улыбаюсь. Аккуратно, без резкости, без того, чтобы показаться навязчивой. Я не знаю, какой должна быть правильная улыбка в этой ситуации, но кажется, что мне важнее всего не спугнуть этот момент. Он смотрит на меня долго. Пристально. Так, словно пытается разглядеть что-то невидимое под моей кожей, словно ищет ответ на вопрос, который никогда не задаст вслух. Потом медленно моргает. — А тебя как зовут? Я опускаюсь ниже, стараясь не нависать над ним. Мальчик смотрит на меня подозрительно, выжидающе, как будто пытается понять, опасна ли я, собираюсь ли что-то отнять или просто исчезну, как, возможно, исчезали другие. Он не делает попытки приблизиться, не расслабляется, даже не моргает слишком часто — просто сидит неподвижно, будто готовится к тому, что я уйду первой. — Риан, — наконец отвечает он. Имя короткое, звонкое, но в нём есть что-то отстранённое, чуждое, отголосок одиночества, которое, кажется, давно стало его привычной тенью. Я не знаю ничего о нём. Не знаю, кто его растил, если растил вообще. Не знаю, говорят ли с ним, заботятся ли о нём, ждут ли его. Но почему-то, стоя здесь, в этом старом, заброшенном, слишком большом для одного ребёнка замке, мне кажется, что ответы на эти вопросы не слишком радуют. Риан сначала держится настороженно, напряжённый, как зверёк, привыкший, что за каждым шагом может последовать удар. Он изучает меня внимательно, будто пытаясь определить, не стану ли я той, кто тоже отвернётся и уйдёт, оставив его здесь одного, как, возможно, уже делали другие. В его взгляде ещё есть настороженность, но уже нет страха. Я не двигаюсь резко, не задаю вопросов, не смотрю на него с жалостью — просто жду. Даю ему возможность решить самому, заговорить самому, сделать шаг навстречу самому. И он делает. — Раз уж ты тут… — голос его всё ещё хрипловатый, но уже более уверенный. Он пожимает плечами, словно ему всё равно, но в этой нарочитой небрежности чувствуется лёгкая, почти детская гордость. — Могу рассказать, что тут и где. И вот тут у меня появляется чувство, что он не просто хочет показать замок. Он хочет, чтобы его увидели. Чтобы заметили его мир, который, возможно, давно перестали замечать. — Давай, — соглашаюсь я, и он едва заметно расправляет плечи, словно с каждым словом его спина становится чуть прямее, чуть крепче, чуть выше. Он делает первый шаг вперёд, уверенный, привычный, и я следую за ним, чувствуя, как в этом пустом, холодном замке внезапно становится теплее. И всё, о чём я могу думать в этот момент, — сколько времени он проводил в этих коридорах один. Мы идём по замку, и с каждым шагом мне всё сложнее осознать его масштаб. Он не просто большой, он огромный, старый и таинственный, словно вырванный из другой эпохи. Величественные залы с высокими потолками, где пол усыпан пылью, а люстры покрыты паутиной, длинные извилистые коридоры, ведущие в комнаты, куда, кажется, никто не заходил уже века. Мы проходим мимо библиотеки, и первое, что бросается в глаза, — стеклянные шкафы. Книги заперты за стеклом, словно реликвии, будто их нельзя просто так взять и открыть, будто знания, что в них хранятся, принадлежат только тем, кто умеет читать между строк. Здесь пахнет старыми свитками, древесиной и лёгким оттенком пыли, и мне вдруг хочется остановиться, пробежаться пальцами по корешкам, почувствовать, какие истории скрыты за этими запретными дверцами. Мы минуем балкон с потрескавшимися колоннами. Камень здесь осыпался, но в просветах между ним виден безбрежный тёмный горизонт. Ветер проносится сквозь щели, как шёпот, принося запах далёких лесов и ещё чего-то, чуть горького, может, магии, а может, прошлого. Но среди всего этого запустения есть следы былой жизни. Риан останавливается у большого арочного окна, откуда открывается вид на заросший двор. — Здесь раньше был сад, — говорит он, голос его ровный, но в нём звучит что-то странное, будто тоска, замаскированная под простое воспоминание. Я смотрю вниз. Там, где когда-то, возможно, был цветущий сад, теперь виднеются заросли, извивающиеся сухие лозы, поваленные статуи, наполовину погребённые под опавшими листьями. Каменная дорожка почти исчезла под слоем мха, и только в некоторых местах, где пробиваются редкие алые цветы, можно представить, каким этот сад был когда-то. — Мама любила его, — продолжает он, глядя в окно. — Грог рассказывал, что она сама сажала цветы и не давала никому ломать ветки. Я молчу. Потому что не хочу разрушить этот момент. Я пытаюсь представить, как этот замок выглядел тогда, в её времена. Возможно, он не был таким тёмным, не был таким холодным. Вместо гулкой пустоты — шаги, вместо сырого воздуха — аромат свежих трав, вместо тишины — голос женщины, смеющейся среди лепестков. — Потом… — он замолкает, и я вижу, как его пальцы сжались в тонкие кулачки, скомкав подол туники. Голос стал тише. Почти беззвучным. — Говорят, когда её убили, всё начало умирать. — Он потёр нос рукавом, не поднимая глаз. Эти слова опадают в воздух, как осенние листья, заполняя собой пространство. — Убили? — мой голос звучит слишком тихо. Риан кивает. Спокойно. Слишком спокойно для такого слова. — Хрустальной пулей. Я вздрагиваю, будто холод пробежал по коже. Хрусталь. Он убивает драконов. Как и написано в книге. Чисто, быстро, без остатка. Это не просто металл или яд, не просто оружие. Это приговор. Драконы умирают, если хрусталь касается их крови. И его мать… Я сглатываю. — Кто? — мой голос звучит чуждо, глухо. Риан жмёт плечами. Легко, почти безразлично, как будто мы обсуждаем погоду, а не убийство. — Я не знаю, — пробормотал он, отводя взгляд. — Папа не рассказывает. Он на мгновение замирает, глядя в окно, а потом добавляет: — Папа никогда не говорит. Я моргаю. Риан не знает, кто её убил. А Малгарт молчит. Но разве он не должен был искать? Разве не должен был разорвать этот мир в клочья, пока не найдёт того, кто это сделал? От этой мысли становится не по себе. В моей голове Малгарт — это буря, это холодная ярость, это сила, которая не терпит поражений. Но он не нашёл убийцу? Не искал? Или… нашёл, но не отомстил? Я отгоняю эти мысли, потому что не знаю, хочу ли знать ответ. И смотрю на Риана. В его голосе нет слёз, нет ярости, нет отчаяния. Только усталое принятие. Как будто это не трагедия, а просто ещё одно неизбежное событие в череде таких же. И именно это колет в сердце сильнее всего. — Так что я не знаю, зачем папа привёл тебя, — вдруг произносит он. — Ты же эльфийка. Я моргаю, не сразу понимая, что он имеет в виду. Но потом доходит. Его мама была драконицей, как и сказал Грог. А я? Я — нет. И вопрос, который он не задаёт вслух, но который уже висит в воздухе, становится ледяным эхом в моей голове. Зачем я здесь? — Отец… он не особо ко мне подходит, — говорит Риан, и в его голосе звучит грустная усмешка, слишком взрослая для его возраста, слишком смирившаяся с реальностью, в которой он живёт. Я не сразу понимаю, что он имеет в виду. Просто слова, просто констатация факта, к которой он, похоже, уже привык. Но потом до меня доходит. — Почему? — осторожно спрашиваю я, хотя уже знаю, что услышу что-то, что мне не понравится. Риан замолкает. Нехотя отводит взгляд, разглядывает стену, будто ища в камне ответ на мой вопрос. — Потому что я не летаю, — говорит он тихо. И внутри меня всё опускается. — Не летаешь? Вопрос вырывается слишком быстро, и я тут же жалею о нём. Он медленно качает головой. — У драконов крылья появляются сами. Просто… однажды ты просыпаешься — и они есть. В первый раз они слабые, маленькие, но ты их чувствуешь. И потом они растут. А у меня… — он пожимает плечами. — Мне уже десять, а я их не чувствую. Я моргаю, не находя, что сказать. Потому что я не знаю, что можно сказать в такой момент. Малгарт — дракон. Сильный. Великий. А Риан — его сын. Дракон, который не может летать. Неужели Риан решил, что отец считает его ошибкой? Меня накрывает волна возмущения, такая тяжёлая, что в висках начинает стучать. Как можно не любить своего ребёнка только за то, что он не такой, каким ты его хотел видеть? Как можно смотреть на него и видеть не личность, не живое существо, не своего собственного сына, а только его «недостатки»?! Малгарт, проклятый ты ублюдок, если у тебя хватило силы разрушить мою свадьбу, забрать меня сюда, заточить в этом замке, то почему её не хватает, чтобы просто быть рядом со своим ребёнком?! Я смотрю на Риана. На его слишком спокойное лицо. На его слегка опущенные плечи. На то, как он говорит о себе — так, будто уже привык, что ничего не изменится. И мне вдруг очень хочется пойти к Малгарту прямо сейчас. Разнести его двери в щепки. И выбить из него всю эту холодную, безразличную чушь, в которую он, кажется, искренне верит. Я не раздумываю. Не взвешиваю слова, не продумываю, как правильно подойти к этой теме, не анализирую возможные последствия. Я просто кладу ладонь ему на голову, осторожно, мягко, с той естественной теплотой, которая, кажется, становится редкостью в этом замке. Его волосы чуть жёсткие, тёплые от его же тепла, растрёпанные, будто их никто никогда не приглаживал. Мне вдруг хочется остановить этот момент, зафиксировать его во времени, дать этому ребёнку хоть крошечный островок уюта в этом огромном холодном мире. — Это не важно, — говорю я, и голос звучит твёрдо, уверенно, без капли сомнения. Риан резко дёргается назад, словно обжёгся, и его алые глаза вспыхивают яростью, возмущением, злостью, которой, кажется, не должно быть у ребёнка. — Мне не нужна твоя жалость! Сказано резко, жёстко, с обжигающей эмоцией, которая хлещет, как пощёчина. Я моргаю, не успев даже сформулировать ответ. А он уже разворачивается и бежит прочь, шаги гулко отдаются в каменном коридоре, маленькая фигурка мелькает в сумраке, и вот — исчезает. Я остаюсь стоять, сжимая пальцы, где ещё секунду назад была его голова. И впервые по-настоящему осознаю, насколько этот ребёнок привык быть один. И насколько сильно он этого не заслуживает.