Глава 8

Просыпаюсь с ощущением, что если я ещё один день проведу в этом ледяном каменном саркофаге в состоянии сомнительной невесты у мрачного злодея-отшельника, то мои мозги окончательно протекут сквозь уши и прилипнут к подушке. Подушки, к слову, пропахшей старой сыростью, гоблиньим моющим средством и, возможно, вековым отчаянием. Где-то за стеной завывает ветер, в углу капает вода, а в душе у меня завываю я. Потому что жить так — нельзя. Плесень здесь везде — на стенах, в воздухе, возможно, даже в отношениях между местными. Вчерашний ужин принесли поздно. Сегодня завтрак всё не появляется, а подаёт еду гоблиншей с лицом, будто я лично прокляла её на бессмертие и теперь она мстит мне тарелками с подозрительным супом. Условия — что сказать? Мечта каждой уставшей невесты, сбежавшей от алтаря: холод, голод и паутина, которая не просто свисает, а, кажется, следит за мной и оценивает мои прически. Замок, конечно, эффектный — мрачный, высокий, с готическими сводами и атмосферой «добро пожаловать, здесь вас не ждали». Он мог бы быть прекрасен, если бы не выглядел так, будто его последний хозяин просто вышел за хлебом триста лет назад и больше не вернулся. Внутри всё серое, выцветшее, заброшенное — как надежды моей прежней жизни. Я брожу по коридорам, по-кошачьи ступая на каменные плиты, потому что тапочек здесь нет, а ноги, по ощущениям, уже отморозили себе индивидуальность. Чем дальше иду, тем сильнее во мне зреет мятежная, безумная мысль, на которую в нормальной жизни я бы не решилась даже под угрозой сессии по философии. Но здесь, где стены хранят шепоты ушедших веков, а потолки нависают так, будто ждут удобного момента рухнуть мне на голову, эта мысль растёт, как сорняк в трещине: «А может… к чёрту всё?» К чёрту роль декоративной пленницы, к чёрту великого угрюмого дракона с комплексом молчаливого ледника, к чёрту сидеть сложа руки, глядя, как пыльная реальность засасывает меня, как трясина. Я не в той сказке, чтобы быть фоном. Если уж я попала в замок с башнями, подземельями и заколдованными гоблинами — значит, пора наводить порядок. И желательно, пока я не начала разговаривать с крысами. Хотя… если это будут разговорчивые крысы, может, они мне и пригодятся. Я брожу по коридорам с видом вдохновлённой беды, всё больше убеждаясь, что здесь давно пора наводить порядок. А ещё… говорить. О главном. Я больше не могу держать в себе то, что застряло в груди, как кость в горле. И если Малгарт думает, что я приду к нему только по вопросам кроватей, еды или обоев — он явно недооценивает уровень моей пассивной агрессии, готовой перерасти в активную. Я нахожу его там же, где он обитает чаще всего — у окна, глядящего в никуда. Стоит, как тень своей легенды, красивый, опасный, и… бесконечно далёкий. Прекрасная статуя «величие и холод», ожившая по приказу злой ведьмы, которая не оставила инструкций, как включать чувства. — Ты когда собирался рассказать мне, что у тебя есть сын? — спрашиваю, не теряя ни капли решимости. Голос звучит спокойно, даже слишком. Это, как известно, всегда самое страшное. Он поворачивает голову, медленно, с ленцой ящерицы, которой помешали дремать на тёплом камне. — Это имеет значение? Малгарт поднимает подбородок, словно уже готов к обвинению. — А как ты думаешь? — я скрещиваю руки на груди, прищуриваюсь. — Я живу здесь. И вдруг оказывается, что в коридорах бродит ребёнок. Один. Без присмотра. Без любви. Без… крыльев. Он вздрагивает едва заметно, но я вижу. О да, я вижу. Попала. Приятно. — Он не нуждается в жалости. В его голосе появляется предостережение. — Ты сейчас о себе или о нём? — парирую я, делая шаг вперёд. — Ты думаешь, что если сделать лицо пострашнее, то это заменит воспитание? Или это твоя особая методика: пусть выживает, если сможет? Он молчит. Смотрит на меня. Алые глаза темны, как вино в глубокой чаше. В них можно утонуть или разбиться. И всё равно я не отступаю. — Ты знаешь, как он смотрит на тебя? — продолжаю, и голос у меня дрожит не от страха, а от злости. — Как на звезду, до которой никогда не дотянуться. Он не просит ничего. Даже любви — не просит. Потому что, видимо, слишком рано понял, что просить у тебя бессмысленно. Тишина становится плотной, как ткань. Он не отвечает. Но и не уходит. А значит — слушает. — Ты можешь быть кем угодно. Драконом. Убийцей. Проклятым изгнанником. Но ты — отец, Малгарт. Отец. И у тебя есть ребёнок, который не летает. Не потому что не хочет. Потому что не может. А ты вместо того, чтобы дать ему крылья хоть в метафоре — срезаешь их до корней, молча, каждый день. Он делает шаг ко мне, и я чувствую, как магия колышется в воздухе. Давящая, опасная, как грозовая туча. Но мне всё равно. — Не смей приближаться, если собираешься пугать. Я уже в твоё логово переехала — и не такими лицами встречала утро, — выдыхаю я. — И если ты думаешь, что я оставлю всё как есть — ты плохо читал сценарий. Он останавливается. Молчит. И, клянусь, где-то в глубине его взгляда пробегает нечто… неуловимое. Тень сомнения. Или, может, сожаления. Но мне хватит. — Я пойду, — бросаю я напоследок. — У меня работа: превращать твою готическую берлогу в нечто, пригодное для жизни. Хотя бы для твоего сына. И ухожу. С гордо поднятой головой и колотящимся сердцем. Потому что, возможно, я только что бросила вызов дракону. А возможно — спасла одного маленького мальчика. И если уж я попала в этот мир, то, чёрт побери, не для того, чтобы быть здесь фоном. Идея пришла внезапно, как обычно приходят самые безумные и самые лучшие идеи — из ничего. Из воздуха, из отчаяния, из раздражения, вызванного особенно наглой паутиной, которая, похоже, решила навсегда поселиться в люстре прямо над моим лбом. Я стояла посреди одного из бесконечных залов, глядя на осыпающуюся лепнину, и вдруг всё сложилось в голове, как пазл: гостиница. Да-да, именно так. Где другие видят мрак, пыль, вековую разруху и ощущение, будто вот-вот из-за угла выйдет привидение графини-убийцы, я вижу перспективу. Видела бы ты, дневник, эти анфилады! Эти высокие потолки! Эти окна с витражами, через которые солнечный свет — редкий гость в этом царстве теней — рисует на полу сюрреалистические картины. И я подумала: а что, если перестать выживать и начать… развиваться? Превратить замок в гостиницу. Не просто ночлежку, а атмосферное место, куда будут стекаться уставшие путешественники, маги в творческих кризисах, романтичные барышни в поисках вдохновения, да и просто те, кто хочет пощекотать себе нервы, остановившись на ночь в «мрачном, забытом богами замке, где по ночам бродит Тень прошлого» — название ещё подумаю, но маркетинг уже в голове работает. Люди любят загадки. Люди платят за мрак, если он с красивыми шторами. Окрылённая, как бабочка после триумфального вылупления, я несусь искать Малгарта. Он, конечно же, как всегда, драматично зависает у окна, изображая статую «Тоска в профиль». Максимально внятно подбоченившись — так, чтобы сразу было ясно, что я пришла с идеей века, — я излагаю: гостиница. Чистим залы, освежаем гобелены, сдаём комнаты с видом на кладбище и привидения. Есть спрос — будет и предложение. Малгарт слушает. Молча. Лицо как камень. И вот когда я уже почти поверила, что его впечатлила моя энергия, он вдруг издаёт… звук. Это не смех — нет, это нечто тонкое, скользкое, как капля дождя, просочившаяся под воротник в ноябре. Он усмехается. Тихо, хищно, так, будто я только что предложила ему заменить огненную атаку на танец с бубном. — Ты думаешь, кто-то захочет сюда прийти? — его голос скользит по каменным плитам пола, холодный, как сырой ветер. — В замок, откуда сбежали даже тени? Я прищуриваюсь. Не боюсь, не отступаю. Он считает, что я сдамся. Что это всё — очередной каприз девочки, которая не привыкла к серости. Ха. Ну-ну. Это он ещё не знает, на что способна девочка, выросшая на «Гордости и предубеждении» и фанфиках про демонологов-отельеров. — Ты же не мешаешь? — спрашиваю, уже зная ответ. Он, конечно, мог бы расплавить меня взглядом, но мешать не станет. Интересно же, через сколько дней я, по его мнению, выброшусь с башни от усталости. Спойлер: не выброшусь. Знаешь почему, Малгарт? Потому что я собираюсь… продать твой антиквариат. Да-да, ты правильно услышал, великий и ужасный. Эти бессмысленные вазы с барельефами, в которых уже никто не хранит ни золото, ни яды, ни мозги. Эти тяжёлые столовые гарнитуры, рассчитанные на пиры, которых здесь не было со времён твоей первой бороды. Эти бронзовые подвески, от которых люстры скрипят, как совесть у плохих людей. Всё это — золото. Монеты. Фонд развития гостиницы. Правда, одной мне не справиться. Но знаешь, кто у нас тут тихий, но невероятно полезный? Грог. Да, тот самый гоблин-дворецкий, который делает вид, что ему плевать. Ага, плевать ему — как же. Стоило мне намекнуть, что мы можем разгрести хлам и вместо него поселить в холле пару богатеньких купцов с толстыми кошельками, как у него в глазах вспыхнул интерес. Правда, он покашлял, мол, «по уставу я такое не одобряю», но потом почесал затылок и выдал список предметов, которые, цитирую, «всё равно никому не нужны, кроме пауков». Он даже знает лавку в ближайшем поселении, где их «по-тихому» можно пристроить. Итак, у нас есть идея. У нас есть ресурсы. У нас есть гоблин с теневыми связями. Всё, что осталось — не сойти с ума, не обидеть дракона и научиться отличать старинный сервиз от проклятого артефакта. А в остальном — дело житейское. И тут меня осеняет, как вспышка магического разряда посреди лба: караванная дорога! Да-да-да, я же читала это, чёрт возьми! Описание географии королевства, которое мы ещё обсуждали в фанатском сообществе под тегом «Где бы мне заблудиться». Торговый путь проходит совсем недалеко от замка — всего в нескольких лигах, если, конечно, не сбиться с дороги, не попасть в засаду и не наступить на древнее проклятие. А это значит, что по дороге регулярно движутся обозы с товаром, купцы, наёмники, беглые влюблённые, подозрительные алхимики и все те, кто любит устать до потери лица и потом мечтать об ужине, горячей ванне и месте, где их не съедят заживо. А теперь вопрос: что им всем нужно? Кров, еда, ванна и минимум шансов на то, что в их постель ночью залезет нечто слизкое. Что у меня есть? Стены. И воля. И веник. Ну ладно, веник ненадолго. И всё это — начало. Я начинаю с одной комнаты. Скромной, угрюмой, заброшенной настолько, что паутина здесь не просто в углах, она как декор — художественная инсталляция «Ода запустению». Вымываю полы с таким энтузиазмом, что веник, кажется, взмолился о пощаде, взвизгнул и рассыпался в щепки. А я только расправила плечи. Потому что в моей голове это уже не комната с грибком в углу, а будущее место силы, уютный номер с видом на внутренний двор, где когда-нибудь снова зацветут цветы. Или хотя бы мох будет симпатичным. Грога пришлось буквально выкрикивать из его логова (он клянётся, что это винный подвал, но мы оба знаем — это склад уныния и пыльных бутылок). Ведро воды я выбила из него после десятиминутного спора, в котором были аргументы, слёзы, немного угроз и фраза «если ты не хочешь, чтобы у нас тут сдохли первые гости, помоги мне хотя бы не травить их заплесневелым воздухом!» Гоблин фыркнул, выдал ведро и тряпку с видом мученика, который сейчас пойдёт и пожалуется в союз угнетённых существ. Я сунула ему щётку для рам, себе оставила тряпку и унесла ведро. Двигала лёгкую мебель сама, а тяжёлый комод мы с Грогом сдвигали вдвоём. С фырчанием, вслух обсуждая, кто именно оставил здесь комоды весом с дракона в панцире. Меняла покрывала — старые, к слову, были настолько древними, что я подозреваю их в самостоятельной жизни. Стирала окна до прозрачности — если присмотреться, сквозь стекло даже стало видно пейзаж, а не просто отражение моей безумной решимости. А он? О, он. Мрачная статуя. Холодное воплощение сарказма и пассивной агрессии. Малгарт наблюдал за мной из своей любимой тени, с лицом, на котором можно было прочесть: «Ну-ну, давай, посмотрим, через сколько ты поймёшь, что была неправа». Он не помогает. Не вмешивается. Не делает ни шага навстречу. Но и не уходит. Просто смотрит. И с каждым его равнодушным взглядом во мне поднимается волна. Нет, не уныния. Я бы уже сдалась, если бы была склонна к унынию. Это злость. Та самая, которая кипит в груди, как чайник на забытом огне. Потому что, чёрт побери, я не просто злая — я в бешенстве. На него, на этот замок, на свои руки в мозолях, на своего внутреннего романтика, который когда-то мечтал стать драконьей невестой. А теперь я — домоуправитель руин. Но знаете что? Я не сдаюсь. Я страшнее пауков. Страшнее сквозняков. И, возможно, даже страшнее дракона. Особенно когда я в бешенстве и с тряпкой в руках. Я как раз оттирала очередное пятно на стене, которое категорически отказывалось исчезать — возможно, оно было не грязью, а частью древнего магического узора, который кто-то невовремя слил из подземелья. Ткань уже была похожа на мокрую жертву бойни, руки ныли, платье — ну, будем честны, его уже нельзя было считать платьем, это был боевой халат гоблиноуборщицы. Волосы прилипли к вискам, настроение — на грани апокалипсиса. И тут я услышала осторожные шаги. Лёгкие, почти неслышные, с характерной нерешительностью того, кто привык не мешать. Я обернулась и увидела Риана. Он стоял в проёме, щурился от пыли, растерянно топтался на месте и держал в руках… тряпку. Настоящую, ветхую, но тряпку. Он выглядел, как боевой маг в миниатюре, решивший вступить в битву не за корону, а за чистоту. — Ты… чё, правда всё это хочешь сделать? — спросил он, глядя на меня с прищуром, который обычно бывает у взрослых, когда они видят нечто нелогичное, вроде кота в шляпе или живого дракона, который моет пол. Я выпрямилась, откинув с лица прядь, по возможности гордо, несмотря на то что эта прядь была мокрая и упрямая, как сам Малгарт. — Ага, — ответила я, стараясь улыбнуться сквозь усталость. — Гостиницу. С окнами, кроватями, где не скрипят пружины, и горячим чаем. Для путников, для караванов… и для тебя. Он промолчал. Потом подошёл ближе, всё ещё держа тряпку двумя пальцами, как нечто загадочное и потенциально опасное. — Можно… помочь? — спросил он, и я услышала в его голосе то, чего не слышала раньше — осторожную надежду. И всё. Моё сердце растаяло, как масло на горячем подоконнике. — Конечно, можно! — сказала я, опускаясь на колени рядом с ним и заговорщицки шепча: — Если ты готов вступить в отряд Великой Уборочной.