Глава 30

Не успела успокоиться (впрочем, я бы и к следующему столетию вряд ли справилась с эмоциями), как заявилась новая служанка. Жалкое подобие Мабли. Долговязая девица с кислой миной, которую не сумела подсластить даже бездарная попытка улыбки.

– Ваша утонченность, изволите отобедать сейчас или после купания? – спросила она, растерянно оглядывая последствия моей ярости.

После чего поставила поднос на стол и изобразила что-то вроде реверанса.

– Отобедать не изволю вовсе. А вот утопиться, пожалуй, можно.

Девушка недоуменно захлопала ресницами. А Мабли уже была привыкшей… Ругнувшись, я поднялась с кровати и потащилась за служанкой в купальню. Вчера утром, пока в ней торчала, незлым тихим словом поминала все ту же Мабли. Иногда громким. Очень громким. В самые болезненные моменты, в которые растительность расставалась с телом. Сейчас же готова была пережить хоть тысячу сеансов средневековой депиляции, лишь бы Мабли снова была рядом.

Куда Блодейна ее отправила? Неужели просто выставила из замка?! У меня сердце кровью обливалось при мысли, насколько беспомощной и беззащитной может чувствовать себя шестнадцатилетняя девушка, оставшаяся одна на улицах незнакомого города.

Нужно срочно отправить за ней Леана!

Сказав новоиспеченной камеристке, что с мытьем самой себя вполне могу справиться и собственными силами, велела отыскать Йекеля.

– Но как же! – запротестовала девушка. – Эссель Блодейна наказала сделать вам расслабляющий массаж и втереть в кожу масло лепестков айвивы. Их запах способен свести с ума даже…

– Знаю, покойника, – перебила служанку и намекнула, что покойницей станет она, если сейчас же не выполнит мое распоряжение.

Не скажу, что Наира прониклась угрозой (а вот Мабли, доверчивая душа, поддавалась внушению мгновенно), но спорить не стала. Отправилась искать пажа, я же тем временем быстренько окунулась в воду, после чего наспех обмазалась пахучей субстанцией. Не хочу, чтобы эта девица до меня дотрагивалась.

Завернувшись в длинный, до пят халат, вернулась в комнату. Вовремя, чтобы встретить поскребшегося в дверь Йекеля.

– Войдите!

Парень приветствовал меня поклоном и печальным взглядом спаниеля, лишившегося любимой резиновой косточки. В случае Леана любимой косточкой была Мабли. Иначе бы все эти недели не искал так настойчиво ее внимания.

Опустившись в кресло перед зеркалом, с тяжелым вздохом начала:

– Моя воспитательница, – чтоб ей лишаем покрыться! – уволила Мабли. Не знаю, куда она отправилась. Не знаю, есть ли у нее хоть какие-то средства к существованию. Ничего не знаю! – До боли закусила губу, силясь сдержать готовый прорваться наружу отчаянный вопль, и попросила: – Попробуй найти ее, ладно? А я пока подумаю, к кому можно было бы потом ее пристроить. Может, Гленда или Ариэлла согласятся обзавестись запасной служанкой.

– Вашей утонченности следует собираться, а не беспокоиться о всяких… – подала голос протеже морканты, и в тот момент я поняла, что мы с ней ни за какие коврижки не поладим.

– Это всяким не стоит совать нос, куда их не просят. Я дам тебе денег, – снова повернулась к Леану. – На случай, если понадобятся услуги мага.

Собиралась вручить парню все, что осталось от золота, выданного фальшивым папенькой, но Йекель отрицательно покачал головой.

– Не нужно, ваша утонченность. Мабли в порядке. Я видел, как она зареванная выбегала от эссель Блодейны. Так и узнал, что больше она не ваша. У меня в городе остались кое-какие связи. В общем, теперь Мабли будет работать у эррола Тибальда, бургомистра нашенского. Мужик он хороший, добрый. И дом у него, как картинка из детской книжки. Я его когда-то… – Бывший воришка запнулся, кашлянул, пристыженно опуская взгляд на загнутые кверху носы своих башмаков, а потом быстро продолжил: – Есть у него дочка. Вся в отца, такая же наивная душа. Я с ней… Ну тоже, короче, не важно! Теперь Мабли будет ейной, как это по-вашему… компаньонкой! Когда эррол Тибальд узнал, что Колючка прислуживала раньше эсселин Сольвер, чуть с руками ее у меня не оторвал. Вы, оказывается, бургомистерская любимая невеста. Так что не волнуйтесь, ваша утонченность, такая мастеровитая девушка, как Мабли, без работы не останется. А я за ней пригляжу. Обязательно, – закончил тихо и улыбнулся каким-то своим мыслям.

Противоречивые чувства точили меня, как моль – залежавшийся в платяном шкафу свитер. Радость, что с девушкой все в порядке, смешивалась с грустью от того, что больше, возможно, никогда ее не увижу. А мы ведь даже не простились…

Может, Фьярра, когда станет собой, в кои-то веки проявит характер и настоит на том, чтобы вернуть Мабли? Они ведь были подругами. Хотя пусть лучше обживается на новом месте. Такая злопамятная особа, как Блодейна, даже если уступит уговорам воспитанницы, все равно не простит и не забудет. И жизни Мабли не даст.

– Еще она просила вам передать… – Леан оглянулся на замершую неподалеку хмурую Наиру и, потянувшись ко мне, проговорил еле слышно: – Что спрятала цветок Арделии в сундуке, в котором раньше Снежок любил после ночной охоты отсыпаться. Под вашим любимым бархатным платьем.

Постаралась скрыть печаль за благодарной улыбкой. Сегодня для бургомистерской дочки счастливый день. А у меня – продолжение траурного банкета.

После ухода Йекеля Наира развила бурную деятельность. Заплела мне волосы в толстую, пышную косу, оставив несколько завитков кокетливо обрамлять лицо. Затем получившуюся прическу, как и декольте, руки, живот, который сводило судорогой напряжения, присыпала золотистой пыльцой. Наверное, чтобы я не выглядела бледной кикиморой и чтобы зритель в лице его несравненности уже точно обратил внимание на все наши с Фьяррочкой прелести. Оглядев меня с головы до ног, служанка решила, что последним тоже не помешает обзавестись фальшивым загаром. Не прошло и пары минут, как я вся мерцала и благоухала.

Боюсь, если бы танцевала в закрытом зале, его великолепию потребовался бы респиратор.

Я провела по запястью пальцем: блестящая пыль приклеилась намертво. Бедра окутал персиковый, отливающий перламутром шелк разлетающейся разрезами юбки. Верхняя деталь сценического костюма, что-то вроде нагрудной повязки, продолжалась присборенными на запястьях полупрозрачными рукавами. Массивная подвеска наподобие индийской тикки, подчеркивающая пробор ниткой жемчуга и ниспадавшая на лоб бриллиантовой капелью, довершала образ роковой одалиски. Девушки, с которой я была не знакома, и в том, чтобы получше ее узнать, в состоянии, в котором сейчас находилась, была совершенно не заинтересована.

Немало времени ушло, чтобы прицепить все таири, скрывшие мой фривольный наряд, всю меня, от любопытных взглядов. По желанию учительницы, заявившей, что такой нежной красавице, как я, больше пойдут светлые тона, мою фигуру обтекали карамельно-розовые, лазоревые и мятные шелка. Ткань холодила кожу, заставляя покрываться плечи и спину мурашками.

А может, я дрожала от напряжения. От ярости, что, так до конца и не погаснув, продолжала тлеть во мне, искрами бежала по венам, готовая в любой момент вспыхнуть неистовым пламенем.

Не терпелось спровадить служанку, чтобы наконец остаться наедине с собой и волшебным цветком. Поэтому, когда девица-переросток с самодовольным видом объявила: «Готово!» – я поблагодарила ее сдержанно и попросила оставить меня одну.

– Хочу настроиться.

– Как вам будет угодно, ваша утонченность.

Когда шаги за дверью стихли, я бросилась к заветному кофру, чувствуя, как в груди начинает плясать сердце. Разминается, видать, перед выступлением. Руки дрожали, и попробуй кто-нибудь сейчас отобрать у меня подарок Герхильда, я бы этому кому-нибудь голову откусила. Тем более что не завтракала и не обедала и теперь ко всем остальным чувствам, от которых с утра штормило, прибавилось чувство голода.

А поднос с остывшей похлебкой Наира, как назло, утащила.

Может, если действительно сумею перенестись хотя бы на пару минуточек домой, горло не будет сжимать невидимая удавка, и я наконец смогу дышать, а не задыхаться? В этих стенах, в этом городе.

В этом мире.

Вытряхнув содержимое сундука на пол, едва не взвизгнула от радости. Мабли бережно завернула цветок в полупрозрачную шаль – еще один подарок тальдена, преподнесенный в Рассветном королевстве. Под цветком, на самом дне деревянного кофра, обнаружился знакомый томик мемуаров императора Валантена. Что-то не припомню, чтобы я узурпировала его из библиотеки…

Из книги, что познакомила меня с печальной историей любви Арделии, торчал уголок записки. Перечитывать песню Ллары, бисеринами-буквами темневшую на страницах, которые разделяло послание Мабли, не стала. Пробежалась взглядом по письму той, что из надзирательницы незаметно стала мне другом:

«Не слушайте морканту. Сердце слушайте».

Закрыла книгу и улыбнулась. Надеюсь, Мабли найдет свою половинку, ее сердечко никогда не будет разбито и она до конца жизни останется такой же светлой и романтичной.

Устроившись на прогретом солнцем камне подоконника, в узком стрельчатом углублении, я погладила прохладные лепестки. Что там говорил Скальде? Советовал представить того или тех, к кому тянется моя душа? Интересно, диапазон действия этого ледяного чуда ограничивается только Адальфивой или я все же смогу хотя бы одним глазком увидеть Землю?

Узнать, что с ними…

Пальцы под лепестками слегка покалывало от холода ледяной магии. Сорванный, цветок не закрылся в бутон, как это всегда бывало днем, а разметал лепестки по ладони. В каждом я видела свое мерцающее отражение, а прикрыв глаза, пожелала увидеть… мужа.

Вообще-то собиралась загадать маму. Но образ Воронцова как-то сам собой возник в сознании. Добрые карие глаза и неизменная улыбка на губах. В отличие от Ледяного, улыбаться Лешка любил. И это делало его и без того привлекательное лицо еще более красивым. Как будто подсвечивало изнутри.

Если бы еще не схожесть с Крейном…

Но даже несмотря на это, сердце затопило нежностью. Наверное, взыграла ностальгия по тем беззаботным, ясным дням, когда мы были вместе. И не было проклятия. Вернее, оно было, но я на нем не зацикливалась. Не было ведьмы. Не было другого мужчины, и днем и ночью теперь владевшего моими мыслями.

Прикрыла глаза, а когда колючий холод сменился обжигающим жаром, затаив дыхание, опустила на цветок взгляд. Каждый лепесток – фрагмент мозаики. Собранная воедино, она показывала мне… Воронцова. Радость и восторг, что все так легко получилось, захлестнуло щемящее чувство тоски.

Я ведь и правда была с ним счастлива. И пусть с Лешкой у меня не сносило крышу так, как это бывало со Скальде… Вообще ни с кем до Герхильда ничего не сносило. Но с мужем мне было хорошо. Хорошо и легко.

Всего каких-то пару месяцев назад все в моей жизни было просто.

А сейчас…

С вышеупомянутой улыбкой на устах Воронцов полулежал на диване. Подпирая рукой щеку, лениво клацал пультом, выискивая что-нибудь интересное по телевизору. Задача практически невыполнимая.

Он был один, и я вдруг испытала ни с чем не сравнимое удовлетворение и такое упоительное злорадство: ну точно уже давно раскусил самозванку и велел ей выметаться! И пусть выглядел Леша всем довольным и безмятежным, в тот момент я была уверена: он не находил себе от тревоги места! Может, сейчас уже привык к одиночеству, смирился. Но увидь я его несколько недель назад…

Мысль оборвалась, так и не успев до конца сформироваться. В горле пересохло, стоило услышать:

– Котенок, ты скоро? Начинается уже.

Котенок? Постойте-ка! Так он меня никогда не называл. Милой, Анечкой, иногда шутливо Анькой… Но Котенком я у него за семь лет не была ни разу.

Надеюсь, это он к Котению Котеньевичу обращается, а не к этой хитропопой лиане…

Хитропопая лиана, старательно виляя попой, затянутой в узкие джинсы (и куда подевалась моя фигура, простите?!), нарисовалась в зале с миской попкорна. Улыбаясь во все тридцать два моих зуба, плюхнулась под боком у моего мужа. Кокетливо тряхнула моими же волосами… крашеными (вот су… жучка!) и, до противного трогательно хлопая ресницами, положила Лешке на плечо голову.

Неужели не понял, что перед ним фальшивка?!

Воронцов нежно чмокнул златовласку в макушку (я русая, мать вашу! ру-са-я!) и, пока правая рука мужа была занята попкорном, пальцы левой переплелись с пальцами незнакомки. В этой девушке не было, не осталось ничего от настоящей меня.

Еще один поцелуй, на сей раз в полные губы, и тихий шепот:

– Фьярр, а принеси-ка пивка…

Руки, как электрическим разрядом, пронзило дрожью, и цветок рассыпался по полу ледяными осколками.

«Фьярр, а принеси-ка пивка», – звучали набатом слова, снова и снова, пока я вспоминала клятвы, что давали мы у алтаря. Про «в горе и в радости».

Но вот он в радости с другой. С той, что лишила меня всего. Даже тело мое изменила до неузнаваемости! А в горе я осталась одна.

Негромко скрипнули, раскрываясь, двери.

– Ваша утонченность, пора.

– Пора? – переспросила отрешенно.

– Пора выступать перед наследником. Его великолепие ждет вас.

Танцевать за Фьярру? Мерзнуть за нее? Бороться со своими страхами – панической боязнью высоты. Из-за нее. Выступать перед мужчиной, который был для меня как закрытая, совершенно закрытая книга. Которого мне никак не удавалось понять и раскрыть.

Выступать ради Леши. Ради которого вляпалась во все это. А он…

«Фьярр, а принеси-ка пивка».

Черт. Не думала, что будет так больно. Будто душу кипятком обожгла.

Сорвалась с места, ступив босыми ногами в тающие на полу крупинки льда. Смерчем пронеслась мимо опешившей девицы и услышала брошенное вслед испуганно-взволнованное:

– Ваша утонченность, с вами все в порядке? Вы… танцевать?

– Танцевать! – рыкнула, оборачиваясь.

Так станцую, что никогда не забудет! Не забудет, кто такая эсселин Сольвер. И если суждено ему встретиться с настоящей Фьяррой, заглянув ей в глаза, обязательно поймет, что она – не я.

Не почувствует в ней моего огня!