Глава 15

На нашу с Леркой удачу утром опять зарядил дождь, что дало дополнительный час сна вместо утренней пробежки. Тренировались мы опять на крытом теннисном корте, Труха внезапно вспомнила о хореографии и самоустранилась, оставив Жанну за главную. Жанна у нас – королева хореографии, она и вольные упражнения сама себе поставила. Это ее талант, помимо прочих.

Вне лагеря хореографией мы занимались ежедневно по часу, это была обязаловка. Занимались не с Трухой, а с профессиональными хореографами. Они у нас часто менялись; были и мастера спорта по художке, и именитые в прошлом танцоры, и даже балерина – вот с ней было сложнее всего, она искренне не понимала, отчего у нас, гимнасток, порой такие бревенчатые движения.

– По-моему, она заболела, – корпя над батман фраппе[5], поделилась соображениями Катька. Говорила она о Трухе, разумеется. – Не припомню, чтобы она уходила с тренировки, даже с хореографии.

– На завтраке она ничего не съела, – поддакнула Олька.

– Гран батман жете![6] – выкрикнула Жанна, смерив нас свирепым взглядом.

– Труха-младшая, – пробурчала Катька, и мы все весело прыснули.

– Лебедева, тебе смешно?! – рассвирепела Жанна, из всех смеющихся выделив меня. – Останешься на дополнительные удержания[7]. Твоим слабым ногам-макаронинам это не повредит.

Если с Трухой я привыкла не спорить, небезосновательно ее уважая много лет, то Жанна такого авторитета не имела.

– Мои слабые ноги-макаронины хотя бы не потеют до мокрой лужи.

Девчонки дружно захихикали, вспомнив этот случай, а Жанна побагровела – она-то надеялась, что история забылась. Но у нас ничего не забывается, особенно то, чем можно потом утереть нос. Дело было на соревнованиях в Пензе, там рядом с бревном был старый паркет со слезшей краской. Жанна стояла на этом паркете в ожидании выступления и волновалась. Кажется, тогда она выполняла Мастера. И когда ее вызвали судьи, она сделала шаг и поскользнулась – под ней скопилась целая потная лужа, и пришлось ей потом все ноги вымазать магнезией, чтобы с бревна не соскользнуть.

– Твои ноги хорошо бы укоротить! Вместе с языком.

– Ты уже пыталась. Напомнить, чем все закончилось?

– А как же! – в запале выкрикнула Жанна. – Труха выгнала тебя с тренировки.

– После того, как ты ей поплакалась, что вовсе не признак победы, Жанна. Хотя откуда тебе знать о победах? Ты привыкла их вымаливать. Как в Минске, когда на прыжке ты вырвала третье место жалобным скулежом…

Жанна взвизгнула, ведь я ударила по самому больному – ее победам, и кинулась ко мне, но передо мной выросла Лерка:

– Девочки, девочки, давайте без ссор. И уж тем более без драк! Нам уже не по двенадцать, чтобы таким заниматься, это стыдно. Помните? Мы договаривались решать все мирно, путем разговора, – болтая, Лерка мягко оттесняла Жанну подальше. – А удержания Лана сделает, ей это полезно. Как и мне, я с ней останусь и прослежу, хорошо?

Жанна перевела дух, но все еще поглядывала на меня как на врага. А я улыбалась, радуясь, что поставила ее на место. Это профилактическая мера – если долго закрывать глаза на ее подлянки, она вообще о берегах забывает. А подлянок уже немало накопилось: тут тебе и попытка нас с Леркой поссорить, и ее замечание, что я подтянулась меньше положенного, и вот это воображение себя тренером.

Удержания я в итоге сделала, но исключительно для себя, в наказание за ночной бутерброд. Ну и чтобы Лерка вместе со мной попыхтела – на ней ночной дожор отражался не лишними граммами, а целыми килограммами, что как будто физически невозможно, но с Леркой постоянно случалось.

Иногда казалось, что без гимнастики она станет счастливее, но это все глупости – у Лерки настоящий талант. Видимо, это закон жизни такой – никому не дается все и сразу. Чтобы и вес не набирать, и мышцы хорошо формировались, и травматичность была на нуле, и артистичность на максимуме, и нервы крепче стальных канатов, и рост идеальный… Возможно, все это в себе сочетает какая-нибудь Симона Байлз[8], но на пути к бесчисленным медалям и она сражалась по-всякому, и далеко не всегда честно.

– Ты придумала, как быть с Романом? – спросила Лерка на обеде в столовой. Подтверждая наши домыслы о внезапной хвори, Труха контролировать нас не пришла, что превратило обед в пир монарших особ шестнадцатого века. По крайней мере, чувствовалось это именно так.

– Пощады он не заслужил, – ответила я.

– Ты всегда очень категорична, Ланка. Мне кажется, ты ему понравилась. Искренне. Он… только это тоже секрет, договорились? В общем, он просил Колено через меня разузнать, что тебе по душе. Назвал тебя загадочной и неприступной. Как крепость. Если бы ты ему не нравилась, он бы не старался.

– Старательность уровня «бог».

Лерка поджала губы и вдруг прищурилась:

– А ты, случаем, не бортуешь Романа из-за Вика? Если это так, я все понимаю, Вик – это Вик. Он как к-поп айдол нашего лагеря.

– Во-первых, ты сама сказала, что Колено рассказывал о футболисте, не называя имени, так что Роман мог подойти ко мне вовсе не из-за Вика. Во-вторых, это точно был не Вик, потому что он… манипулятор и лицемер, вот. Какая там симпатия? Он подстроил все, чтобы сделать нашу фотографию и показать ее потом Роману!

– Но не показал же. До сих пор.

– Выжидает момент.

– Или про фотографию ты сама придумала, – сказала Лерка – наивный, святой человечек. Иногда ее хотелось обнять и защитить от всего мира – даже удивительно, как она на сборах выживает.

– Остальное я тоже, по-твоему, придумала?

– По-моему, ты на Вика реагируешь не совсем адекватно, что как бы намекает… не буду говорить, на что именно, а то ты на меня тарелку с супом наденешь. Но подумай сама, Лана: стоило Роману к тебе подойти, как футболисты вдруг ополчились на дзюдоистов. Может, Вик… как ты?

– Как я? Что это значит?

– Сначала атакует, а потом думает. Или не может разобраться в себе.

В ответ я только головой покачала: ох уж моя наивная Лерка. Фантазерка!