Глава 18

Илья Кравцов Часы в кабинете отсчитывали время с остервенением. Мерно, жёстко. Будто пытались выбить из меня остатки сна, которого не было и не предвиделось. Я не спал. Вообще. Даже не пытался. Потому что с того самого момента, как увидел перед собой распечатанный файл на имя Василисы Белозеровой, я будто вошёл в зону турбулентности, из которой выхода не существует. Её история. Вся. До последней строчки. До крови. Все обследования начиная с девятого класса. Первые приступы. Первые ошибки. А потом – диагноз. Аневризма. Потом опухоль. Лобная доля. Рост. Сложная локализация. Сомнительные прогнозы. Заключение за заключением: «Неоперабельна», «Риски превышают прогноз», «Рекомендовано наблюдение и симптоматическая терапия». Красивая фраза – «симптоматическая терапия». На деле – «ждите, когда рванёт». Я прокручивал строки снова и снова. Переворачивал снимки, искал несоответствия, зацепки, повод усомниться. Хоть что-то, что даст мне шанс сказать: «Всё не так плохо. Можно повременить». Но каждый пункт, каждый прикреплённый файл словно шептал в ухо: «Поздно. Почти поздно. И ты об этом знаешь». Скулы сводило от ярости. Какого чёрта все эти врачи в её истории просто выдали ей билет в никуда? Как они могли смотреть на эту девочку – с таким диагнозом, с такой симптоматикой – и просто закрывать папку? «Мест нет», «Сложная зона», «Невозможно в вашей клинике». А потом – «пациентка отказалась от дальнейшего наблюдения». Плевать. Я знаю, что это ложь. Не пациентка отказалась. Это система сдалась. А она… она просто ушла в тень. Скрылась. Начала играть в нормальность, чтобы не видеть в глазах других жалость. Или, хуже – приговор. Снял очки, потёр переносицу. Голова гудела, но по-своему, не как у неё. Мой шум был от бессонницы, а не от давления, разрывающего череп изнутри. На столе лежали распечатки МРТ, КТ, ангиографии. Я расставил их перед собой, как карты, вперемешку с выписками, своими записями, и… той самой газетной вырезкой. Я не хотел её снова читать. Не хотел видеть это чёрно-белое фото с крошечной девочкой, завёрнутой в термоодеяло, и кричащим заголовком: «Спасённая из огня. Семилетняя Василиса выжила в аварии, унёсшей жизни её родителей». Но я читал. И вспоминал. Эту ночь. Эту аварию. Её маленькие ладошки в моей ладони. Чёрт… Я тогда сам был зелёным юнцом и понятия не имел, что окажусь тем врачом, кто сможет вообще когда-то разбираться в подобных диагнозах! Она тогда дрожала. И цеплялась. Даже не зная, за кого. За интерна! Или за последнюю соломинку… И что бы она ни говорила сейчас – я помню. Как это было. Как боялся, что не успею. Как сказал себе, что не могу отпустить. Что, если она выживет, я должен… что-то. Но я ничего не сделал. Ни после той ночи. Никогда увидел её снова. И вот теперь – я сижу в кабинете и знаю, что она умирает. Медленно. Тихо. На моих глазах. И никто… НИКТО даже не попытался её спасти. Я выдохнул. Подошёл к стене, откинулся затылком и закрыл глаза. Внутри бушевал шторм. Немой. Слепой. Бессонный. Я не имею права. Не должен. Но и отмахнуться не могу. Пусть она обманула. Пусть скрывала. Пусть не верила – я бы тоже не поверил. Но, чёрт побери, она пришла ко мне. Я сидел за столом, уставившись в распечатку снимков, как будто мог взглядом прожечь в ней дыру. Перед глазами прыгали очертания опухоли, а в груди – то самое мерзкое, липкое ощущение: когда ты знаешь, что счёт пошёл не на недели, а на дни. Пульс где-то в висках, кофе остыл, сознание было на грани системного сбоя. – Кравцов! – раздался голос за дверью. – Открывай, а то взломаю! – Заходи, чёрт с тобой, – пробормотал я. Первым ввалился Стрельцов. Как обычно – уверенный в себе, хищный, с вечной ухмылкой и ароматом свежего сарказма. – О, нашёл-таки повод вынырнуть из операционной норы. Что за диагноз на повестке дня – моральный раздрай? – Ты зря насмехаешься, – отозвался я, откидываясь в кресле. – Это хуже. За ним – Громов. Тоже не отставал по интонации. – Илья, скажи только, что это не снова кот. Я не выдержу ещё одну трагедию в пушистом формате. Я вздохнул. – Нет. Это девчонка. Василиса. – Та самая? – приподнял бровь Стрельцов. – Домработница, кто сумела вывести тебя из равновесия? – Она же. У неё опухоль. И аневризма. Всё в лобной. Диагноз подтверждён. Я поднял документы, пересмотрел все выписки. Тишина. Секунд десять – и я почти мог слышать, как в обоих переклинило понимание. – Ты уверен? – тихо спросил Громов. – На все сто. Снимки говорят сами за себя. А отказы… у неё пачка писем, в которых чёрным по белому: «операции не подлежит», «неоперабельно», «прогноз неблагоприятный». Она ходячее доказательство того, что системе плевать. – Ты серьёзно собрался её оперировать? – Стрельцов присвистнул. – И где прости? У нас? Ты видел наш блок? УЗИ работает через раз, а нейронавигацию мы всё ещё ждём со времён динозавров. Нет, конечно, я слегка утрирую, но Илюх, маловероятно, что с нашими мощностями ты сможешь сделать так, чтобы она попала в реанимацию, а не на стол патологоанатома. – Я знаю, – процедил я. – Чтобы провести операцию здесь, мне нужно одобрение комиссии. Полный консилиум. И аппаратура, которой нет. – Это не наш уровень, Илья, – покачал головой Громов. – Это Израиль. Германия. Может, Штаты. Там есть техника, там работают с такими случаями. У нас – максимум, что мы можем – это паллиатив и гладить по голове. – Есть вариант с командировкой, – осторожно добавил он. – Если тебя включат в операционную группу за рубежом. Но даже если… нужна квота. А в этом списке очередь, Илья, длиннее, чем остаток её жизни. – Я это знаю. И оттого, чёрт возьми, бесит ещё сильнее. Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. – Ты не обязан, – мягко сказал Стрельцов. – Это не твоя ответственность. – Ошибаешься, – выдохнул я. – Она моя. – Потому что ты в неё втюхался? – Потому что я держал её за руку. Тогда после аварии. Она была ребёнком. А теперь… Она снова у меня под рукой. И я не могу просто смотреть, как она угасает. К тому же… Она отчасти и стала причиной, почему я выбрал нейрохирургию… Жопой чуял, видимо. Повисла гробовая тишина. – Чёрт… – прошептал Громов. – Ты уверен, что она не знала кто ты и не специально разыграла всё это? – Не знаю. Говорит, что нет, но я ей хочу верить… Что-то мне подсказывает, что она просто ищет шанс. – Тогда будем искать решения, – сказал Стрельцов. – Варианты обхода. Замену оборудованию. Я вспомню старые кейсы, у кого были нестандартные техники обхода без нейронавигации. Есть пара профессоров, у которых руки с правильного места. – И я подкину идеи, – кивнул Громов. – Надо хотя бы попробовать. – Спасибо, парни, – выдохнул я. – Но если всё накроется, и я не успею… Я этого себе не прощу. – Тогда не опаздывай, – тихо бросил Игорь. – Ты её единственный шанс. И ты сам это знаешь. Я смотрел на снимки, будто в них можно было найти волшебную подсказку. Нельзя. Всё только на мне. Но я не уйду. Не на этот раз. И если уж я когда-то сказал, что вытащу её – я это сделаю. Хоть голыми руками. Хоть в палатке посреди леса. Но сделаю. Я открыл свой блокнот. Тот самый, что держал для крайних случаев. Для когда надо. Страница чистая. Только лампа бросает косые тени. Я взял ручку и написал: Пациентка: Василиса Белозерова Возраст: 21 Диагноз: Сосудистая аневризма + опухоль лобной доли Показания к операции – есть Прогноз – нестабильный. Риски – запредельные На миг замер. А потом, ниже, строчкой крупнее, нажимая ручкой до вдавленных борозд: «Если не я – то никто». Закрыл блокнот. Встал. Подошёл к окну. Город спал. Свет фар змеился по трассе, дома дышали ночными окнами, ветер качал старые ветви за углом. А где-то – в той обшарпанной общаге – она, наверное, не спала тоже. Может, думала обо мне. Может – нет. Но я думал. О ней. О диагнозе. О том, что мы оба стоим на краю. И в этот момент я понял: выбора у меня нет. Потому что, если я откажусь – я предам сам себя. Плевать, сколько это будет стоить. Я попробую. Во что бы то ни стало.