Глава 37

Илья Кравцов Я никогда раньше не был в подобных местах. Нет, конечно, по долгу службы меня заносило куда угодно, от ветхих домов с текущими крышами до шикарных особняков, от районных поликлиник до элитных клиник с кожаными креслами и мраморными полами. Но это… Это было другое. Полицейский участок – как пограничная зона. Место, где время застывает и тянется невероятно медленно, а воздух давит так, словно с каждым вдохом лёгкие наполняются не кислородом, а вязкой тяжёлой жидкостью. Пахло здесь смесью дезинфицирующего средства, старого бетона и холодного отчаяния, которое, казалось, въелось в стены и пропитало каждый сантиметр помещения. Меня провели по коридору с облупленными стенами и редкими тусклыми лампами, мерцающими с неприятным жужжанием. Камера оказалась небольшой, но неожиданно чистой. Даже кровать была застелена новеньким одеялом, а в углу стоял крошечный столик и телевизор, который выглядел настолько неуместно, что я нервно усмехнулся. – Приятного отдыха, доктор, – хмыкнул полицейский, захлопнув за мной дверь. Я сел на кровать и огляделся. Даже идеальная чистота и этот идиотский телевизор не могли скрыть самого факта: я был здесь заперт. Заперт, чёрт возьми, за то, что спас ей жизнь. Я сжал кулаки до хруста суставов и упёрся взглядом в серый бетонный потолок. В голове гремел один и тот же вопрос, словно испорченная пластинка: Где Василиса? Как только я представлял её лицо, сердце начинало болеть так, будто его сжимали холодной стальной рукой. Я не знал, почему она появилась в больнице так внезапно, как ей удалось восстановиться, и самое главное – почему она ушла, не сказав мне ни слова. Это разрывало меня на части. Я хотел кричать, крушить стены, требовать хоть какой-то информации, но здесь я был полностью беспомощен. Меня лишили главного: связи с миром, с ней. Я был в изоляции, и это сводило с ума. Первые сутки я метался по камере, как загнанный зверь. Я игнорировал еду, принесённую охранниками. Не обращал внимания на телевизор. Мне казалось, что воздух сгущается с каждой минутой, становится липким и холодным. По ночам становилось особенно невыносимо – тишина врезалась в барабанные перепонки, перебивалась лишь редкими шагами патрульных в коридоре и приглушённым звоном капающего где-то крана. Через день в камеру пустили Дамира. Тот возник на пороге, улыбаясь своей грустной, понимающей улыбкой, и поставил на столик пакет с одеждой и контейнером еды. – Как ты? – тихо спросил он, садясь напротив. Я смотрел на него как на единственную ниточку, связывающую меня с реальностью. – Где она, Дамир? Он устало выдохнул и отвёл взгляд. – Я не знаю. Правда. Я сжал кулаки ещё сильнее. – Я схожу с ума. Просто скажи мне хоть что-нибудь! Как она? Почему она уехала, почему не сказала? – Илья, я правда не знаю. Она никому ничего не объяснила, только передала через Светку, что ей нужно время. – Время? – горько усмехнулся я. – Время для чего? Чтобы снова исчезнуть из моей жизни? – Успокойся, – попытался он смягчить тон. – Ты должен сейчас думать о другом. Все пытаются тебя вытащить. Даже Виктор Олегович на твоей стороне, он публично извинился за весь этот бардак, твою репутацию восстанавливают. Я махнул рукой. – Мне плевать на репутацию. Я просто хочу её увидеть. Он кивнул, сочувственно сжав моё плечо. – Потерпи. Мы делаем всё, что можем. Твой отец подключил связи, друзья тоже. Я только покачал головой и замолчал. Эти дни казались вечностью. Я почти не ел, почти не спал. Я думал о Василисе постоянно. Представлял её лицо, глаза, которые тогда в больнице смотрели на меня так уверенно, так спокойно. Она восстановилась, обрела себя, а я терялся всё сильнее с каждой секундой. На третий день камера распахнулась. Я встал на ноги, тяжело опираясь о край кровати, ожидая очередной проверки, но увидел Дамира. – Всё, – улыбнулся он, показывая электронный ключ и папку бумаг. – Ты свободен. Я едва не рухнул обратно на кровать от неожиданности. – Как? – Оказалось, твоя дама сердца крайне деятельная мадам… Василиса всё уладила. Она подписала мировое соглашение, дала показания, даже у судьи была лично. Вся эта канитель закончилась. Браслет с тебя снимут прямо сейчас. Я молча смотрел на Дамира, не веря ушам. – Она… она была здесь? – Да. Она не отступала ни на шаг, пока тебя не освободили, – Дамир внимательно посмотрел на меня. – Пойдём, тебе надо привести себя в порядок. Он отвёл меня в душевую для сотрудников, передал чистую одежду и полотенце. Пока горячая вода смывала с меня усталость, он продолжал рассказывать о том, что происходило за эти дни: о том, как Громов и Романов чуть не подрались в больнице, пока делили твой кабинет, о том, как Романова вызвали в командировку и он на полгода уезжает в штаты набираться опыта, но ждёт, пока меня освободят, чтобы рассказать все новости… Я слушал, не перебивая, только изредка кивал, пытаясь привести мысли в порядок. Но он ничего не говорил о Василисе. Это меня беспокоило больше всего. Я вышел из душа, переоделся и почти сразу потянул его за рукав: – Дамир, скажи прямо. Ты знаешь, где она? Он задумался и снова уклонился: – Сначала поедем кое-куда. Потом расскажу всё, что знаю. Я не стал спорить. Сел в его машину, чувствуя себя измотанным, разбитым, но впервые за эти дни живым. – Вези меня к ней, – снова потребовал я. – Илья, подожди. Ты слишком нервный, – покачал головой Дамир. – Сейчас надо успокоиться. – Я не могу успокоиться, пока её не увижу! – Я знаю, но поверь, тебе нужно туда, куда я тебя везу. Доверься мне. Я выдохнул и откинулся на сиденье. Довериться было сложно. Я боялся надеяться, но ещё больше боялся отчаяния. Каждый километр приближал меня к чему-то неизвестному, и эта неизвестность медленно сводила с ума. Я не знал, куда меня везёт Дамир, но чувствовал, что именно сейчас, возможно, решается самое главное в моей жизни. Я закрыл глаза, погружаясь в тишину и напряжение. И молился, чтобы в конце пути меня ждала она.