Глава 38

Василиса Немецкая клиника оказалась такой, как в дорогом кино: стерильная, идеально-белая и пугающе тихая. Даже стены казались настолько вычищенными, будто их ежедневно натирали зубной щёткой. Я шагнула внутрь, чувствуя себя до жути неуместно: девчонка из общежития в центре суперсовременного медицинского центра. С каждой секундой сердце билось всё громче, напоминая: «Ты здесь чужая, Васька, чужая». Палата больше напоминала номер в пятизвёздочном отеле. Огромное окно до пола, через которое падал мягкий солнечный свет, электронная кровать, позволяющая чуть ли не взлетать, кресло для гостей и огромный телевизор. В углу уютный диванчик, на котором, судя по всему, можно было разместить футбольную команду. Светке, как моему необходимому помощнику, выделили отдельную комнату с ванной и мини-кухней, что приводило её в восторг каждый раз, когда она входила внутрь. – Васька, я не представляла, что твоя голова настолько драгоценная, – шепнула она, осматриваясь, – это же на всю жизнь в долги влезть можно! – Или на десять жизней, – мрачно ответила я, поглядывая на идеально сложенные полотенца на кровати. Но напряжение вскоре сменилось удивлением, когда в палату вошёл наш реабилитолог. Звали его доктор Никлас Хартманн, и если бы я могла выбирать, кого поставить на обложку мужского журнала, то выбрала бы его. Высокий, широкоплечий, с копной русых волос и улыбкой, способной смущать даже таких бронебойных особ, как Светка. Она буквально остолбенела, когда Никлас представился. Он что-то быстро произнёс по-немецки, потом, заметив наше замешательство, медленно повторил на английском с сильным акцентом: – Я буду следить за вашим восстановлением, Василиса. И ваша… подруга тоже будет участвовать в процессе. Всё будет хорошо. Светка молчала, вцепившись в край моего одеяла, и только через минуту кивнула. Когда Никлас вышел, я уставилась на неё с хитрой улыбкой: – Ну и что это было? – Что? – с наигранным равнодушием пробормотала она. – Свет, у тебя сейчас слюна на халат потечёт, – засмеялась я. – Ой, да брось ты! – Светка покраснела до кончиков ушей. – Просто он… так… это… вежливо улыбается. – Да-да. Ты скажи честно: ты сюда как моя помощница или чтобы немецкий язык изучать по интенсивной методике Хартманна? – Язык любви универсален! – пафосно заявила она, тут же расхохотавшись. Первые дни были плотными до невозможности. Анализы, обследования, десятки странных аппаратов. На КТ с контрастом мне стало дурно, голову сдавило, закружилось, но врачи мягко улыбались и уверяли, что это последствия операции. Последствия… или что-то ещё? Психолог, Ханс Мюллер, оказался приятным мужчиной лет пятидесяти пяти, с седыми волосами и проницательными глазами. Его успокаивающий голос через переводчика был словно колыбельной, хотя я и уставала после его вопросов больше, чем после физической терапии. – Закройте глаза, Василиса, – мягко просил он, – подумайте о последнем воспоминании перед операцией. Я закрывала глаза, но передо мной была лишь пустота и отчаяние. Я хваталась за каждую ниточку памяти, но те обрывались, оставляя за собой только головную боль и бессилие. На третий день всё изменилось. Я лежала на кровати, пытаясь справиться с очередной волной тошноты, когда в палату вошёл Никлас. На этот раз улыбки на его лице не было, и сердце моё вздрогнуло. – Светлана, пожалуйста, оставьте нас одних, – серьёзно сказал он по-английски. Светка встревоженно взглянула на меня, я молча кивнула. Когда она вышла, Никлас подошёл ближе и сел на край кровати. – Василиса, мы получили результаты анализов. Я не могу сообщить их никому, кроме вас. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как кровь начинает стучать в висках. – Что-то… плохое? – Нет, не плохое, – он осторожно улыбнулся. – Наоборот. Просто неожиданно. Скажем так, вам предстоит очень беречь себя. Я непонимающе смотрела на него, ожидая продолжения. – Вам придётся… временно отказаться от интенсивных нагрузок. Также мы пересмотрим терапию и питание. Ваш организм теперь отвечает не только за вас. – В каком смысле? – мой голос дрогнул. Никлас посмотрел на меня, не произнося больше ни слова. А я вдруг поняла. Волна ужаса и счастья одновременно захлестнула меня, и в этот же миг внутри что-то словно щёлкнуло. Перед глазами промелькнула картинка: Илья. Его лицо, его улыбка, пальцы, нежно касающиеся моей щеки. Барсик, смешно свернувшийся на кресле, кофе, запах дома, кино на экране… Мы вместе, и всё так хорошо, так правильно… Я ахнула, почувствовав, как из носа потекла тёплая жидкость. Мир закружился перед глазами, словно кто-то нажал на кнопку перемотки. Я услышала встревоженный голос Никласа, кто-то вбежал в палату, суета, паника, быстрые команды на немецком языке. А потом тьма. Тёплая, вязкая, поглощающая. Очнулась я в тишине, укутанная мягким одеялом, но внутри уже всё было иначе. Я вспомнила. Рядом сидел Никлас, обеспокоенно наблюдая за мной. Я повернула голову и посмотрела ему в глаза. – Я… помню, – прошептала я. – Я всё помню! Он улыбнулся с облегчением и легко коснулся моей руки: – Добро пожаловать обратно, Василиса. Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри, несмотря на всю неразбериху и сумятицу, становится так тепло и ясно. Я вспомнила его. Илью. Наше «кино». Наш вечер, наш дом. Я вспомнила всё, и теперь точно знала – я должна вернуться. И не просто вернуться, а рассказать ему кое-что важное. То, о чём ещё никто, кроме меня и Никласа, не знал… Но сначала я должна была спасти того, кто однажды спас меня. Теперь была моя очередь бороться за нас обоих.