Глава 2. Файрон. Дознаватель
В маленькой затхлой каморке перестала работать вентиляция, и становилось невыносимо жарко. Резкие запахи въедались в воздух, они насытили пространство так, что стали осязаемыми — ядовитыми, тошнотвортыми, царапающими обоняние. Меня окутывал отталкивающий смрад грязных тел, пота и инопланетной телесной жидкости. Пахло страхом.
— Сколько вас было? Где заложники? Когда вы собирались их казнить? — одни и те же вопросы я задавал из часа в час, изо дня в день, из недели в неделю по бесконечному кругу, которому не было конца.
Три простых вопроса, от которых можно сойти с ума…
Круг — идеальная геометрическая фигура, усть моя жертва попытается найти начало и конец, чтобы не сойти с ума. Ручаюсь, что у нее ни черта не получится.
Подозреваю, что полицейские отключили канал внешней связи только затем, чтобы больше никогда не слушать этих слов и забыть о том, какие звуки может издавать вайн, испытывающий нестерпимую боль. Не слишком хороший показатель для полицейского участка. Неужели здесь собрались одни неженки? В прошлый раз, покидая очередную пыточную, я уловил легкий флер человеческой рвоты — она разительно отличается по запаху от содержимого кишечника насекомых, так что я не мог с чем-то спутать, даже если мое обоняние напрочь было сбито густыми запахами.
Кого-то вырвало, пока я допрашивал террориста. Что ж, выдержка дана не каждому, но прискорбно, что эти люди поставлены охранять простых граждан. Могут ли они спать спокойно, когда сами полицейские не выдерживают собственной работы?
Хотя, можно ли их винить, если некоторые под моими ладонями теряли собственный разум? Я специально приказал отключить вентиляцию, чтобы здесь стало невозможно жарко. Специально прибывал здесь уже почти двенадцать часов, чтобы заключенный не получил передышку, испытывая облегчение каждый раз, когда выхожу из помещения площадью десять на десять. Насекомоподобные вайны не выносили высокой температуры и резких запахов. Они не выносили меня.
— Сколько вас было? Где заложники? Когда вы собирались их казнить? — волосы прилипали к моему лбу, становилось тяжело дышать. Я закатал рукава рубашки, чтобы хоть как-то охладить свое тело. — Сколько вас было? Где заложники? Когда вы собирались их казнить?
В мое изможденное, злое лицо вперивались два огромных фасеточных глаза, переливаясь по огромной сферической поверхности зеленым цветом. Всеми оттенками зеленого цвета, от бирюзового до самого глубокого, темного травяного.
Крепкий орешек этот вайн... находится здесь почти сутки, а не проронил ни слова. Только плюется вонючей слюной и смеется, будто я никогда его не расколю. Правда, последние пару часов он перестал быть таким веселым — я достаточно его измотал.
Насекомое было ростом почти с меня – примерно метр девяносто, с большой головой и фасеточными глазами, длинными жвалами во рту и плотным хитиновым телом. Язык вайнов был очень сложен, практически не воспроизводим голосовыми связками. Их манеру речи осиливала только нейросеть, а вот мысли… эти твари держались долго и никогда не сдавались.
Вайны – враждебная раса насекомоподобных существ, объявившая войну Альянсу керимов и людей. Пятьдесят миллиардов – такое невообразимое число этих злых, желающих поглотить все на своем пути насекомых, захотело захватить наши планеты, чтобы населить их собственной расой. Им стало тесно на своей планетке… и они захотели отобрать наши. Они не гнушались никакими грязными методами, потому что не считали нас достойными жить.
Если они так считают, то и мы не обязаны думать, что они заслуживают жизни. После того, как вайны уничтожили орбитальный город Афелий, даже те, кто испытывал тошноту глядя на мои методы, взяли в руки металлические предметы. Я вежливо отказался от их услуг. Чтобы довести до исступления террориста, никакие металлические предметы мне были не нужны. Только моя голова.
— Сколько вас было? Где заложники? Когда вы собирались их казнить? — повторил я уже сотый раз, а может, двухсотый. Только за этот день. Я добьюсь, что он сойдет с ума или ответит на все мои вопросы – других вариантов я не рассматривал. В конце концов, сводить с ума жалящими мыслями дознавателя для меня не впервой.
Вайн сидел прямо напротив меня, за столом, со связанными руками за спиной. Его фасеточные глаза не выражали ничего – трудно уловить какие-либо эмоции на лице, покрытом хитином, но мне было все равно. Для меня не имели значения движения его глаз, губ, шеи, даже тела… для меня были важны только его мысли.
— Сколько вас было?..
— Аазз ббззз про ууу! — завыл пленник, и я уловил резкое желание вонзить жвалы в мое горло.
Ему надоели мои вопросы. Я знал, что он понимает каждое мое слово.
Повернул голову в сторону большого зеркала, в котором уловил собственное отражение. Если честно, я выглядел как маньяк, преследующий свою жертву на болоте. Весь вспотевший, запрелый, с растрепанными волосами и просаленной от пота одеждой. На белой рубашке отметились зеленые пятна инопланетной жидкости. Она была у них вместо крови. Маньяк на болоте… усмехнулся про себя.
Впрочем, крупица истины в этом была – только болота вокруг не имелось, мы сидели в дознавательном отделе при министерстве внутренних дел Альянса, куда привезли всех террористов, похитивших заложников с круизного лайнера «Ариадна». Зеркало, в которое я смотрелся являлось всего лишь большим наблюдательным окном, за которым полицейские контролировали мою работу. Так всегда бывает — кто-то марает руки, а кто-то за этим наблюдает.
Моя задача – выяснить местоположение заложников до того, как террористы их казнят.
— Ты устал, — улыбнулся я легонько, зная, что этот жест пленник способен оценить по достоинству. — Не один ты устал…
Моя наглая улыбочка раздражала его. Хорошо… чем больше жестов, раздражающих пленника, тем быстрее он сдастся.
Все дневные сотрудники уже отбыли домой, и на смену заступили полуночники. Я оставался единственным, кто находился на своем посту уже несколько дней подряд, выходя из этих четырех стен только поспать пару часов и выпить кофе. Кофе… живительный напиток, который подарила планете Буллу наш союзник — Земля. Наверное, самый ценный её подарок. Хоть какая-то польза от этого Альянса.
Вайн дернулся, в очередной раз пытаясь освободиться.
— Бесполезно, — отрезал я. — Неужели ты такой тупой, что ещё не понял – ты отсюда не выйдешь… — Я встал. — Пока не скажешь всю нужную информацию. — Ухмыльнулся. — И в этом случае ты тоже не выйдешь. Но у тебя останется шанс сохранить себе жизнь. Слышишь меня? Я обещаю, если ты скажешь, где находятся заложники, я сохраню тебе жизнь.
Вайн уронил голову на хитиновую грудь – я приказал раздеть его по пояс, чтобы его одежда не мешала ему страдать. Моя телепатия оставляла метки на его теле, через мелкие ранки, размером разве что с маленький порез листа бумаги, сочилась зловонная жидкость, питающая их покровы. Вот только ранок было множество — десятки, сотни… они зудели ноющей болью, напоминая, с кем этот ублюдок имеет дело. Пусть понимает, что я его все равно расколю.
— Бззз, арррхг, вуууу, — промычал вайн, когда я кольнул мыслью его мозг.
Раны раздражали нежную плоть под хитиновым покровом, и я позволил себе пройтись по его нервным ганглиям, чтобы немного усилить его боль. Ведь нервная проводимость — ключ к сознанию любого живого существа, вне зависимости от вида и расы. А у любых нервов есть ноцицпеторы — рецепторы боли. У клеток и их рецепторов в зависимости от вида живых существ всегда разное название, строение и механизмы передачи импульса. Но у всех имеется одна очень важная функция — они призваны воспринимать боль и с помощью нее давать сигналу мозгу о неполадках в организме. Отличный рычаг давления при моей работе. Боль — универсальное средство. Я хорошо разбирался в нервах, и хорошо разбирался в боли.
Чувствовал, как резкая боль отдалась в фасеточных глазах вайна, и они окрасились в фиолетовый. Немного перестарался… усталость дает о себе знать. Он не должен умереть до того, как скажет мне всю правду.
— Знаю, очень больно, — сочувственно ответил я вайну. — Мне жаль тебя, честно. Хочешь, чтобы все прекратилось? Иначе будет ещё больней – это я тебе обещаю.
Импульсы, которые я посылал по нервным ганглиям насекомого, триггерили болевые рецепторы, и его трясло каждый раз, когда я раздражал нервные волокна. Все эти минуты, часы, дни я причинял ему минимум увечий, чтобы измотать, запугать и морально растоптать. Каждая ранка на хитиновом теле, сочившаяся телесной жидкостью, напоминала о его положении, каждый импульс заставлял думать, что там не порез, а целая зияющая дыра, через которую вывалятся его кишки.
— Сколько вас было? — укол. — Где заложники? — укол. — Когда вы собирались их казнить?
Насекомое задрало голову и завыло так, что за стеклом, там, где наблюдали сотрудники сыска, кто-то грохнулся на пол. Вайн брал частоты, ударяющие по слуху и заставляющие плавиться мозги. Я быстро защитился телепатией, чтобы серое вещество внутри моей черепной коробки не размазало по стенам.
— Сколько вас было?..
— Скажу! — взвыл вайн мыслью, а не голосом. — Я все скажу…
Медленно, вдыхая застоявшийся смрад маленькой коморки, я вынул листочек из кармана брюк и стал записывать.
— Все выкладывай, — холодно сказал я. — Все, до последней мысли.
После того, как я все записал, склонился над издохшим вконец вайном:
— Я обещал тебе жизнь, — тихо прошептал я ему на острый, очень острый насекомий слух. — Так вот. Я обманул.
Когда я выходил из пыточной, голова вайна взорвалась, и его мозги разлетелись по стенам вместо моих.
Паршивый день, утомительный… Я прошел через отделение под молчаливые взгляды полицейских, преодолел стройный ряд столов, заваленный голограммами и какой-то ерундовой канцелярией, спустился в уборную и включил кран.
Холодная вода окатила разгоряченную кожу лица, и мне стало немного легче. Здесь работала вентиляция и в целом пахло гораздо лучше, чем там, в пыточной. Единственное желание, которое я сейчас испытывал — желание провалиться в сон и забыться напрочь.
На этот раз оказалось сложнее, чем обычно. Террористы, берущие в заложники людей, но не просящие за них выкупа – самый сложный контингент. Такие вершат свои дела из идеи, а не за деньги. Это сектанты, фанатики, убийцы. Поэтому выбить из них информацию становится особенно трудно, возни с ними немерено. Они до конца сопротивляются, желая достигнуть своей высшей цели. А в итоге гибнут сотни заложников. Их мучения транслируют по сетевым каналам, чтобы запугать Землю и мою родную планету, Баллу.
К сожалению, этот инструмент запугивания очень эффективный. И если мы быстро не находим заложников, среди народа поселяется убеждение, что вайны выигрывают. А упавший командный дух никак не помогает нам отражать атаки противника…
— Господин Файрон! — в уборную ворвался начальник полиции Гаскон, человек. Именно он сделал запрос в центральный штаб, чтобы выписать дознавателя департамента военной юстиции. Чем он ещё недоволен? — Вы… вы убили его! Он мертв!
— Да, я слышал с первого раза. Не нужно повторять это дважды.
— Но зачем вы это сделали?!
— Террорист должен быть мертв.
— Но он не сможет нам передать больше никакой информации!
— А что вы хотите от него услышать? — холодно спросил, отирая руки махровым полотенцем, сорванным с держателя на стене. — Большего он уже ничего не скажет. Всю нужную информацию я записал на сервер, кроме… — я достаю бумажку из кармана и передаю её Гаскону. — Тут адрес и сроки. У вас ещё три дня, чтобы спасти заложников.
— Но… но, если он соврал? — в ужасе спросил Гаскон. — Это был последний...
— Не соврал, — отрезал я. — В его ситуации не врут. Поверьте мне – я читал его мысли.
Гаскон, сглотнув тугой ком, молча кивнул и испарился.
Опасается меня, боится. Они все опасаются. Те, кто не имеют телепатии всегда настороженно относятся к керимам и людям, имеющим телепатию. И особенно тем, кто может читать мысли. А дознавателей они боятся просто панически. Потому что мои мысли словно нож, и я могу разрезать почти любой мозг одним их движением. Не стоит винить людей — на их месте я бы тоже опасался.
Но начальник полиции сам меня вызвал, и я здесь не затем, чтобы кому-то нравиться, я здесь затем, чтобы выполнить свою работу. И я ее выполнил.
Что-то в кармане пискнуло, отвлекая меня от тяжёлых усталых мыслей. Я достал браслет с индивидуальным ДНК-кодом, который убирал в карман на время проведения процедур.
Пришло письмо. Единственное слово, которое сразу бросилось мне в глаза, горело красным: «Одобрено».