Глава 16. Файрон. Морок

Здесь все было по-другому. Всего лишь одна перегородка, и мы будто попали в другой мир. Не чувствовалось никакого запаха курительных благовоний, словно стена отсекла воздух на «до» и «после». Яркие ковры исчезли: вокруг высились рыжие глиняные стены, до самого соломенного потолка, самобытная утварь, состоявшая разве что из большого кувшина с водой и маленькой неглубокой чашки, ютилась у дальней стены. И кадки. Много кадок с ростками древа жизни вокруг кроватки под узким окном, обращённом к густым зарослям джунглей.

Древо жизни было наполовину засохшим. Белесые ветви-лианы слабо пульсировали, готовые вот-вот потухнуть. Длинные ветви стелились по полу, оплетали ножки кровати, но что толку, если они почернели и покрылись мелкими трещинами?

На кроватке лежало маленькое существо с большой головой, большими глазами и тоненькими ручками-ножками под длинным жёлтым сарафаном. Девочка?

Глаза ребенка были закрыты. Он спал. Тростниковый настил служил ему и подушками, и матрасом. Большие глаза тревожно метались под веками, заставляя их дрожать. Иногда крохотное тело дергалось во сне, как в лихорадке, маленький ротик раскрывался в беззвучном крике, длинные пальцы хватались за воздух, будто ребенок искал опору в своих тревожных снах и не находил ее.

«Виктория, Виктория», — обратился старейшина к моей жене. — «Иди». — Он указал рукой на ребёнка и легким движением подтолкнул девушку к кроватке. На лице маленького существа отпечаталась маска сонной тревоги. — «Вперёд».

Поборов первый шок, Виктория очень быстро взяла себя в руки и подошла к окну, сев на краешек кровати.

«Отойди», — сказал мне старейшина Ордган, и я подчинился его просьбе.

Встал у самого входа, почти в углу, скрываясь в темноте неосвещенного участка комнаты. Невидимым наблюдателем я глядел из тьмы, где по стенам тянулись ветви мертвого дерева. Имел неосторожность задеть одну из веток — она раскрошилась, покрыв мое плечо серо-черным пеплом.

Странно, что он меня вообще сюда пропустили. С моими-то мыслями рядом с больным находиться очень опасно. Опасно для больного… хоть я и не находился в боевом состоянии, совсем не хотелось ранить ребенка. Кто знает, чем он болен и насколько сильно, любая моя неосторожная мысль, даже самая слабая, могла причинить ему вред.

Проходя мимо аборигенов, я ловил на себе любопытные взгляды, некоторые из них сквозили не только интересом, но и неприятием. Несколько язвительных замечаний от здешних сплетниц я все же получил. Они прилетели мне в спину, когда мы были почти у хижины старейшины.

Быстро же женщины делают выводы о мужчинах в этом мире. Хотя если бы девушки на Земле и Баллу имели бы такие же телепатические способности, может, и не совершали столько ошибок, выходя замуж не за того. Например, Виктория.

Горько усмехнулся. Если бы женщины знали, что творится у нас в головах… в таком случае цивилизация бы погибла — все поголовно бы ходили незамужними.

Виктория положила ладонь на лоб ребенка и начала гладить. Медленно, легонько, едва касаясь. Потом она закрыла глаза и прислушалась к собственным ощущениям. Я знал, что она выполняет диагностику. По крайней мере настолько, насколько это возможно по отношению к ребенку аборигенов.

— Он не может проснуться, — выдала вердикт Виктория. — Чувствую, что сон длится уже очень, очень давно… месяц, может, два… — она нахмурилась. — Ему снятся кошмары. Да, я чувствую их, хоть и не могу разобрать. Его мысли сложные, они… как… как…

— Как у меня, — холодно сказал я. — Этот ребёнок сейчас утопает во мраке.

— Да, — не стала отпираться Виктория. Она сглотнула ком в горле. — Он страдает. — она оглянулась вокруг. — Наверное, его иногда выносят наружу, на солнце, чтобы он питался, поэтому ребенок всё ещё жив. Но что с ним случилось? Малыш будто находится в коме, окружённый какими-то странными кошмарами. Таким кошмары не снятся детям… дети — светлые существа, они не способны производить ужасные видения, даже если их очень сильно напугать. Какими бы ни были мощными телепатами аборигены, ребёнок остаётся ребенком.

— И древо жизни сохнет, — только и сказал, потому что добавить мне было нечего. Виктория была абсолютно права в своих наблюдениях.

— Думаете, это как-то связано между собой? — посмотрела она на меня большими голубыми глазами, в которых отражалась тревога.

— Я не из тех, кто верит в такие кричащие совпадения. Лихорадочная кома, засохшее растение… стоит вернуться в другую комнату, и все изменится — там древо жизни и не думает вянуть. А тут, посреди болезни… конечно, это определенно связано.

— Но как?

— Не буду вас обманывать и строить догадки — я не знаю, — ответил совершенно честно.

— Если бы это была обычная болезнь, шаман бы не позвал меня, и древо жизни бы не вяло...

— Вполне возможно. Интуиция подсказывает мне, что это так же связано с исчезновением аборигенов. Слишком много совпадений. Слишком.

Виктория посмотрела перед собой невидящим взглядом, обескураженная, расстроенная и уязвленная. Она не могла видеть, как страдает ребенок. Она страдала вместе с ним.

— Я попытаюсь упорядочить его сны, — решительно сказала Виктория, не в силах больше выдерживать это. — Старейшина не просто так позвал меня сюда. Значит, он рассчитывает на мою помощь… видимо, ни у кого не получилось помочь ребенку. А у меня должно получиться… ему ненадолго станет легче.

— Если у таких мощных телепатов не получилось успокоить ребенка, с чего вы решили, что у вас получится? — как-то вылетело само собой. — Вы не смогли преодолеть мои мысли, а ведь я даже не абориген, который имеет ментальность мощнее человеческой в несколько раз.

Наверное, нужно было промолчать, ведь о своих словах я пожалел в следующую же секунду.

— Спасибо за ободрение, — совершенно беззлобно, даже немного растерянно ответила Виктория, — Вы не правы. Вы всё-таки взрослый человек, это многое меняет. И потом, вы бодрствовали, а этот малыш спит. При отсутствии активной фазы мозга легче контролировать ментальные потоки. Я могу попытаться… я не прощу себе, если не попытаюсь.

— Простите, — укол совести больно кольнул где-то в области груди. — Попробовать, конечно же, стоит. В конце концов, выверенные годами методики звучит лучше, чем помощь местного шамана или деревенской бабки-повитухи. Какими бы мощными телепатами они ни были.

Медленно кивнув, Виктория слабо улыбнулась — она приняла мое извинение, и мне на короткое мгновение стало легче.

Виктория сосредоточилась, упорядочивая собственные мысли. Я стоял в углу комнатки, почти у входа, и с удивлением наблюдал, как телепатические вихри вокруг светлой блондинистой головы вмиг становятся золотистыми, искрящимися и… теплыми. Да, я даже отсюда чувствовал теплоту ее мыслей. Будто она и не касались меня. Будто не пугалась того, что увидела…

На моих глазах разворачивалась удивительная работа телепатии — быстро, лаконично, все по делу. Удивительные навыки. Признаться, Виктории удалось меня удивить. Привести себя в порядок после шокирующего сеанса, более того — активировать внутренние ресурсы за пару минут не каждому дано.

Виктория погладила ладошкой маленький лобик малыша, переплетая свои телепатические потоки с его тревожными снами. Я искренне надеялся, что у нее получится, искренне желал, чтобы..

Малыш дернулся во сне, реагируя на мысленный «бальзам», ворвавшийся в его тревожный мирок. Раскрыл маленький ротик, вздохнул, от него пошла тревожная волна снов, а потом… золотистые вихри Виктории окутали его голову, словно венчали ее золотой короной. Они собирались нежным облачком вокруг маленькой головы, и через каких-то несколько секунд смог тревожных снов начал расступаться, большие глаза под веками перестали метаться, дрожащие пальчики расслабились. Они обхватили белую ладонь Виктории и легонько сжали, словно ребенок благодарил ее за собственное облегчение. На маленьком личике аборигена появилась счастливая, и такая маленькая улыбка. Крохотная, как скобочка в электронном сообщении.

Малыш успокоился, однако не проснулся. Он так и остался во сне — не сладком и безмятежном, нет, но хотя бы спокойном, и ему не снилось больше кошмаров.

Сколько людей во вселенной может сказать — мне не все равно? Сколько людей готово хоть что-то сделать, чтобы убрать из этого мира боль?

Быть не безразличным, иметь горячее сердце дано далеко не каждому. А настолько трепетно относиться к детям могут только единицы. Тем более, не к своим. Тем более, даже не твоей расы. Виктория несла в себе столько любви к этим маленьким существам, что даже не подумала о себе — и дважды прикоснулась к тому, что ее может ранить.

Я смотрел, как белые ладошки Виктории поглаживает широкий лоб ребенка и чувствовал, что во мне что-то ломается.

Я видел разных девушек — злых и добрых, умных и глупых, спокойных и истеричных, красивых и уродин, но только Виктория вобрала все лучшие качества из всех, которые только возможны. Даже если бы она не была красива, умна и профессиональна, в ее груди все равно бы билось сердце, которому не все равно. Сердце, которое способно было любить вне зависимости от обстоятельств.

В этот момент я словно перешагнул невидимую черту, но точно знал: обратного пути нет. Слишком близко я рассмотрел внутреннюю красоту этой женщины, слишком большую ошибку я допустил — имел неосторожность прикоснуться к ней. И это прикосновение намертво приклеило меня к Виктории. Она мне не просто нравилась, я восхищался ей до благоговейного обожания. Да, определенно — я восхищался ей. И чувствовал нечто более глубокое, чем любая симпатия, на которую я был способен.

Сколько я буду отрицать то, что происходит? Месяц? Два? Или всю жизнь? Увы, я не из тех, кто боится признаваться в себе в самых жестоких и ранящих душу вещах. То, что я чувствовал не стояло рядом ни с чем, что я испытывал раньше. Такое невозможно выкорчевать, или просто не обращать на это внимание. Это чувство будет расти и упрочняться. Сколько времени пройдет, прежде чем я с твердой уверенностью смогу сказать — люблю?

Не лучше ли перестать обманывать себя и признаться себе сейчас, минуя будущие стадии принятия?

— Вы молодец, — одними губами произнес, чувствуя в себе парализующее оцепенение.

Я не был готов к тому, что сейчас произошло. Не был готов к тому, что полюблю.

Девушка взяла ребёнка за руку и отвернулась.

— «Сильная», — услышал я от старейшины, благодарно коснувшегося плеча Виктории длинной рукой. — «Молодец, молодец. Спасибо».

— Что это с вами? Вы плачете? — прохрипел я металлическим голосом.

Не мог пошевелиться, будто мое тело превратилось в каменную статую.

— Простите, — Виктория оттирала ладонью горячие слёзы, стекавшие у неё по щекам. — Можете обвинять меня в непрофессионализме, мне плевать. Просто… я не могу видеть, как страдают дети. Взрослые — они… другие. Из другого мира. Но дети… они не должны испытывать боль. Их мир — единственное, что есть светлого в жестокой реальности. Можете считать меня дурой, мне всё равно.

— Я так не считаю, — сказал искренне, еле ворочая языком. — Считаю, что вы совершенно правы.

— Правда? — Виктория повернулась, показав заплаканные глаза.

— Просто дети вырастают, — ответил. — Но каждый из них имеет право на счастье хотя бы в начале своей жизни. Ведь потом его может не быть… и скорее всего, его не будет.

— Мы должны узнать, что здесь происходит, — даже не пытаясь сдержать слёзы, сказала Виктория. — Я упорядочила его сны, но это ненадолго. Нужно лекарство. Пожалуйста, помогите мне выяснить, кто сделал это с ним.

— Мы выясним всё, — ответил я Виктории, не желая, чтобы она продолжала плакать. — И куда пропадают аборигены, и почему они засыпают глубоким сном с кошмарами. Мы обязательно всех вылечим, я вам обещаю.