Глава 17. Файрон. В ночи

На небо выкатилась большая луна, на Омеге называвшаяся очень красиво — Фата. Чуть меньше размеров земной луны, чуть больше спутника Баллу — Лайны. Ночь покрывала густые джунгли, где-то вдали слышалось стрекотание местных сверчков, изредка доносились крики ночных птиц, но в основном царила тишина.

На Омеге слишком много работы, чтобы люди позволяли себе растрачивать ночные часы на что-то ещё, кроме сна. База утопала во мраке, как и джунгли, основное освещение было отключено из-за недавнего нападения динозавров. Электрические коммуникации ещё не привели в порядок, а починка некоторых вообще откладывалась в долгий ящик. Центральный генератор работал только на основные нужды: питание ограды, межпространственная связь и сеть медицинских блоков с хирургическими капсулами, никогда не отключавшихся от сети.

Я просто не мог не воспользоваться такой возможностью, чтобы не посмотреть на нее .

Что может быть прекрасней, чем спящая женщина под нежно-холодными лучами лунного света?

Любимая женщина.

Когда серебристые блики гуляют по нежному лицу, молочно-белой коже, груди… великолепной груди, снившейся мне уже несколько дней подряд. Интересно, какая она?

Знал, что больше не увижу такого зрелища никогда, поэтому поддался маленькому соблазну… созерцать.

В момент, когда в комнате погас свет, уже стояла глубокая ночь. Щёлкнул входной замок, открывая запертую мною дверь. Сразу понял, что все крыло оказалось обесточено, и замки автоматически открыли все двери, камеры перестали снимать, а все спящие стали такими беззащитными…

Разве я делаю что-то плохое? Я всего лишь покараулю сон одной прекрасной птички, спящей в уютной кроватке, не подозревая, что кто-нибудь в любой момент может пробраться в ее комнату с самыми различными намерениями.

Может быть даже порочными, может быть даже опасными.

Уж лучше это буду я — тот, кто сохранит безмятежную дрёму, и не даст никому войти в спальню. Она даже не заметит... никто не обидит мою славную птичку. Никто. Даже я сам... особенно я сам.

«База охраняется, кто может войти туда, кроме тебя? — говорил мне здравый разум. — Ни один военный не будет бродить ночью по коридорам».

Но разве я буду слушать голос разума, когда Фата светит в небе, будоража душу и тело, а сердце говорит громче, чем собственные мысли?

На Омеге слишком романтичные ночи и слишком пьянящий воздух, чтобы думать о такой ерунде, как здравый смысл.

Наши каюты располагались очень близко — на разных концах одного коридора, так что замок в комнату Виктории щелкнул точно так же, как и у меня.

Бесшумным котом я выбрался из своего логова, активировав линзы, видящие в темноте. В коридоре стоял такой мрак, что можно было заблудиться даже двигаясь по абсолютной прямой. Проник в комнату я тоже бесшумно: быть тихим — один из базовых навыков, получаемых дознавателями в академии.

К тому же я был в курсе, что Виктория ещё не до конца адаптировалась к имунной терапии, и сны ее были очень глубоки и практически беспробудны. В отличии от меня — мой организм уже настолько привык мотаться по космосу, что любая модуляция иммунитета воспринималась мной как легкое чаепитие со сладким конфетами.

Я встал в углу, растворившись с темноте, словно летучая мышь. Черный фрак и черные перчатки позволяли мне слиться с окружающим, будто меня здесь и не было вовсе. Балкон, располагавшийся прямо напротив кровати, был распахнут настежь, лёгкий летний ветерок колыхал прозрачные, практически невидимые шторы.

Да, я уйду отсюда через балкон — выпорхну летучей мышью на рассвете и растворяюсь на горизонте. Благо, Виктория жила на втором этаже, и покинуть ее комнату не составляло труда. Выходить в коридор под самое утро слишком опасно — меня обязательно заметят, да и камеры, скорее всего, заработают через считанные десятки минут. Так что выход только один — через балкон. Там и камер нет.

Десятки минут… как же мало, чертовски мало, чтобы насладиться великолепным зрелищем, когда прекрасная птичка, раскидав золотистые локоны по подушке, сопит в глубоком, безмятежном сне.

Жемчужные полосы лунного света искрились на нежной коже, ставшей фарфоровой, как у маленькой куколки. Куколки… Виктория была похожа на прекрасную статую из-под рук самого талантливого художника во вселенной.

Девушка лежала на большой кровати, плотно стоящей изголовьем у стены, рядом ютилась резная тумбочка с забавными ножками — подарок аборигенов за помощь ребенку. На тумбе — смешная маска изгоняющего духов, с большими прорезями для глаз и полосатой мордой, тоже подарок.

«Заслужила. Молодец», — сказал тогда шаман, и я был с ним совершенно согласен.

Заслужила. Молодец.

Разве можно не влюбиться в эту женщину?

В комнате чувствовался дурманящий аромат местных цветов: Виктория заставила цветочными горшками весь рабочий стол, потеснив профессиональную литературу, на большом стенде около двери красовались плакаты местных достопримечательностей.

Столько мелких деталей, формирующих Викторию как уникальную личность, и все они прекрасны. Как маленькие кирпичики ее души.

Виктория была облачена в серебристую шёлковую сорочку на тонких бретельках, которые сейчас сползли с плеч, открывая часть груди…

Вот, она глубоко вздыхает и ворочается во сне, перед моим взором открывается упругая, мягкая, молочно-белая грудь с розовым округлым соском. В холодном лунном свете он тоже кажется фарфоровым, я даже могу уловить манящий блеск на самой вершине розовой горошины… соски Виктории затвердели от внезапного порыва ночного ветра.

Вдох, выдох… тяжёлый вдох, тяжёлый выдох. Я отошёл в самый угол, с внутренней дрожью облокотившись спиной к стене — возбуждение внезапной волной прошило мое тело, сползло по спине, отдалось в пояснице, а потом пудовой тяжестью осело в штанах, заставив налиться мое достоинство до предела.

Стало больно.

Больно так, что я готов был кончить прямо сейчас.

Нет, нельзя… только не здесь… все, зачем я пришел сюда — лишь созерцание, прикосновение взглядом к прекрасному, далёкому. Тому, что мне не доступно, и не будет доступно никогда.

Я не посмею осквернить Викторию собственным возбуждением.

Никогда не замараю ее своими грязными мыслями.

Я далеко не святой.

Все началось, когда мне только-только исполнилось двадцать. Я был настолько увлечен своей профессией, что не видел ничего вокруг. Ни развлечений, ни больших, красивых ночных городов, ни прекрасных женщин, которых предлагали мои товарищи сокурсники, ни собственной молодости.

Меня интересовало только то, как сильно я могу воздействовать на мозг и нервы врага. Как быстро я смогу выбить из него правду…

— Файрон, тебе нужно расслабиться, — сказал мне однажды Аксиом, мой давний школьный товарищ, — Ходишь, как приведение. Давай подыщем тебе какую-нибудь девчонку.

— Не хочу, — как всегда отвечал я. — Ты знаешь, к чему я стремлюсь и в курсе… моих увлечений. Ты лучше со своей разберись — тоже мне советчик.

Аксиом нахмурился.

— Не понимаю о чем ты, — Аксиом всегда делал вид, что ему все равно на земную девчонку, но я-то знал, что он собрал целую коллекцию ее голых карточек из душа. Как он провернул это дело — понятия не имею, но загоны друга я осуждать не решался. Своих было достаточно. — Кстати, Фай… слушай, есть у меня к тебе дело…

— Какое? — спрашиваю сухо, разглядывая перистые облака над пиками гор Орландо.

— Нужно одного пацана прижать, — Аксиом почесал нос. — Ну ни одного, двух там, или трёх.

— У тебя боевая телепатия. Ты сильнее меня. В чем проблема?

Аксиом замялся.

— В общем, нужно, чтобы следов на теле не осталось, но чтобы они поняли, куда лезть не следует… я и так уже достаточно помял, могут быть подозрения.

— Понятно, — усмехнулся. — Опять твою женщину кто-то пригласил на чай без твоего разрешения, а тебе это не понравилось?

— Она не моя женщина, — тут же спалился Аксиом. — Она враг. Ай… — Аксиом махнул рукой, поняв, какую глупость сморозил. Смысл скрывать что-то от своего друга детства? Я его насквозь вижу. — Ладно, короче и сам все понимаешь. Надо припугнуть, ну, чтобы по нервам… хорошенько так. Мощно. Чтобы на всю жизнь запомнили и больше к ней не лезли.

— Понимаешь, что это незаконно?

— Ты можешь использовать техники, которые запрещены на практических занятиях, — Аксиом всегда знал, как меня уговорить. — А взамен я подкину тебе одну очень занятную идейку. В подарок.

Я лишь слегка улыбнулся.

Индейка Аксиома оказалась действительно занятной. Он сказал:

— Да что ты все зациклился на своей на боли? Попробуй удовольствие. Для этого не обязательно искать себе девушку.

И правда… зачем?

Первая моя потаскуха была действительно красивой — элитные проститутки никогда не выглядели слишком утомленными, у них были одиночные, состоятельные клиенты. Мне нужны были в меру «использованные» нервные окончания. Конечно, я, как профессионал, всегда начинал с лёгкого, затем усложняя процесс и изначальные параметры.

До уставших от этого мира проституток, измученных обилием секса и уже не получавшим оргазма, я ещё дойду.

И выбью из них удовольствие.

Селестия — миловидная блондинка с большими голубыми глазами. Это потом я заметил, что выбираю одних и тех же, но тогда она показалась мне оригинальной.

Я даже попробовал ее трахнуть для установления более плотного ментального контакта. У меня ещё не было женщины, но меня как-то не особо волновало, что обо мне подумают. Селестия ворковала, какой я «милый мальчик» и что она мне поможет. Глупая женщина — думала, меня это как-то трогает.

— Я не сниму перчаток, — сказал ей сухо. — Постарайся ко мне не прикасаться.

— А как же без прикосновений? — хлопнула глазами девушка.

— Узнаешь.

Не скажу, что это было ужасно. Внутри женщины было… сносно. По крайней мере, первое время. Но потом на меня начали накатывать волны отвращения и панического страха, и я понимал, что проваливаю свой первый сеанс.

Селестия лежала на спине, раздвинув ноги на кровати, а я двигался монотонно и сосредоточенно, выверяя свое каждое движение.

— Все нормально, — успокаивала меня Селестия. — В первый раз у всех…

— Помолчи, — прервал я ее. — Я работаю.

— Ты… что? — удивилась она.

С одной стороны сносно переросло в нечто, похожее на хорошо, с другой — усиливалось отвращение, настигшее меня сразу, как только я подумал, что к женщине нужно будет прикасаться…

Но я не привык отступать, если взялся за что-то, обязательно доведу до конца.

— Что… что это? — Селестия начала глубоко дышать, ее белая грудь вздымались вверх-вниз, пальцы цеплялись за шелковую простыню, алые губы судорожно хватали воздух. — Ааааа!!

Она кончила бурно и ярко, я просто не оставил ей возможности имитировать удовольствие, хотя она явно намеревалась это сделать. Глупая. Не представляла, с кем имеет дело.

— Что… что это было? — Селестия дрожала, ее коленки ходили ходуном. — Как… как ты это сделал? Что происходит?

Нечто, похожее на грязное удовольствие прошлось по телу, и я кончил, смакуя ощущения блаженства и отвращения.

— Наверное, я переборщил, — сказал, брезгливо отодвигаясь от элитной проститутки. Первое, что захотелось сделать после такого соития — принять душ. — Твои рецепторы удовольствия не сильно использованные. Недолго в профессии?

Селестия всё ещё дрожала, она даже с кровати не смогла встать, настолько ее оргазм был силен. Только через несколько минут женщина обрела дар речи:

— Полтора года…

Я брал женщину в первый и последний раз.

Боль… обратная сторона удовольствия. Мои навыки были бы не полными, совершенно убогими, плоскими и однотонными, если бы я не изучал отражение боли, доводя свои способности до совершенства.

Удовольствие бывает разным — длинным и коротким, мягким и острым, ярким и приглушённым. Сильным, незабываемым.

Мне нужно было освоить грани удовольствия, чтобы понять боль во всей ее полноте. Пусть не своего удовольствия — но всё-таки удовольствия.

После случая с Селестией я понял: чтобы доставить удовольствие, не обязательно трахать потаскух. Моих навыков вполне хватало, чтобы они корчились от блаженства без единого прикосновения. Так даже было интересней, азартней. И трогать никого было не нужно.

Шлюхи судорожно глотали воздух, кричали и тряслись в судорогах оргазма, пока я изучал все грани удовольствия, ставил эксперименты, тестировал эрогенные точки, пробовал триггерить нервные окончания по всему телу.

Бывало, девушки отчаянно искали со мной встречи, чтобы ещё раз почувствовать тот яркий спектр ощущений, что я дарил им. Особенно те, кто в профессии очень долго.

— Все приелось… — опускали они глазки в пол. Не знал, что у шлюх имелся какой-то стыд. При мне они ничего не опускали, кроме белья. — Уже нет тех ощущений… рутина. А ты можешь, я знаю.

Скука.

Как только я отрабатывал какой-нибудь блок своих навыков, я резко терял интерес ко всем этим занятиям, и, конечно же, отказывал этим отвратительным просьбам.

То, чем я занимался — грязь. Я сам понимал это, но оправдывал себя тем, что это необходимо для моей работы.

Да, в основном я не испытывал физического удовольствия, но я испытывал другое… какое-то неправильное. Моральное... Грязное.

Осознание того, что могу.

Осознание, что познал, как причинять боль, но знаю, как доставить удовольствие.

Ощущение триумфа, когда женщина кричит в экстазе, когда я заставляю сокращаться от оргазма ее лоно.

Но сейчас все было по-другому.

Я стоял здесь, в углу, во тьме, и чувствовал, насколько я грязен. Словно был противен сам себе, когда смотрю на чистую не только телом, но и душой женщину, что тронула самые тайные струны моей души.

Виктория мирно сопела, невинная и воздушная, как райская птичка, что рассекал голубое небо Омеги.

Я не хотел замарать ее своим мыслями, своими желаниями, своим прошлым. Она слишком прекрасна, чтобы ставить ее в один ряд с тем опытом, что бывал у меня раньше.

Но одно меня гложило, как никогда.

Я хотел Викторию, и это меня пугало.

Хотел совсем не так, как других женщин – те были мне интересны исключительно в рамках профессии. Я хотел Викторию по-настоящему. Как женщину, как человека… Хотел прикоснуться к ее коже, целовать нежные плечи и грудь, хватать не алые губки своими губами, и при этих мыслях мое естество наливалось, мучая меня неподъемным камнем в штанах.

Никогда у меня такого не было, никогда я не чувствовал, что кого-то хочу… Просто так. Без какого-то профессионального азарта, без рабочих планов, без желания поощрить собственное эго.

Я хотел прикасаться к ней не используя своих способностей, и быть с ней… обычным керимом. Обычным человеком.

Как тысячи пар до нас, и как тысячи после.

Такое простое счастье… и такое далёкое, почти недоступное.

Виктория глубоко вздохнула и, пребывая в сонном сороке, приподнялась с кровати:

— Кто здесь? — спросила она, зевнув. — Мне приснилась, что сюда залетела летучая мышь, — она хихикнула. — С красными крыльями. Такая красивая… Я не могу….

И плюхнулась обратно, тут же заснув.

Серебряная сорочка, к несчастью, закрыла сладкую грудь, переливаясь жидким металлом в бледных лучах луны. Виктория подложила маленькие ладошки под голову и улыбнулась. Ее губы походили на две красные ягодки, которые хотелось облизнуть... И потом легонько укусить.

Такая смешная, забавная… и желанная. Птичка, которая далека от всякой грязи. Которая верит в любовь.

Вот бы снять перчатки, пройтись ладонью по ее ароматной коже… она очень вкусно пахнет. Цветами, солнцем и надеждой.

Она пахнет жизнью, и ее кожа всегда теплая.

Я понял, насколько все серьезно, когда захотел прикоснуться к ней и не почувствовал ни грамма отвращения. Напротив… неистовое желание к прикосновениям. Настоящим, физическим, без преодоления себя. Я стремился к ним, как мотылек на бушующий свет пламени.

Я безумно хотел ее.

Это желание непреодолимо.

Оно сожжёт меня дотла.

Я обязательно придумаю, как прикоснуться к ней так, чтобы не вызвало у Виктории страх. Ведь я знаю, что неприятен ей. Не хочу, чтобы она страдала — хочу, чтобы всегда улыбалась. Поэтому буду лёгким и естественным, и даже мои касания она не заметит, словно это был всего лишь ветер.

Они будут такими же неуловимыми, как мои взгляды.

Ведь если я не смотрю в упор, не значит, что я не вижу.