Глава 33. Виктория. Абсолютный хищник

Я сжала руку Файрона так крепко, что у меня хрустнули костяшки пальцев. Сердце глухо колотилось в груди: тук-тук, ту-тук…

Файрон попытался встать, но у него ничего не получалось, он лишь грузно навалился на меня, пытаясь закрыть своим телом. На большее он был уже не способен… на его щеках появились раны, из мелких порезов сочились тонкие струйки крови. Глаза стали красными, голос охрип… Файрон что-то хотел сказать мне, но не мог.

Воздух, пропитанный прелым запахом земли, вдруг сгустился, в нос ударила нестерпимая вонь чего-то резкого, просто невыносимого… словно выделился какой-то химический яд, расползавшийся по воздуху с упорностью тяжелого механизма. Скоро я увидела источник этого тяжелого запаха.

Дыхание сперло. Пальцы отцепились от ладони Файрона, в горле застрял истошный крик, я так и не смогла выдавить из глотки ни единого звука.

Они были размером вдвое больше, чем человек. Длинные, массивные, с темными гладкими покровами и большими бляшками на жирном туловище, сокращавшимся каждый раз, когда тварь подползала ближе. «Глаза» светились оранжевым. Огромные жуки-гусеницы налипли на своды тоннеля, передвигаясь бесшумно, едва беспокоя грунт массивными телами. Как можно быть такими огромными и такими… тихими?

Метр за метр они подползали к нам, в конечном итоге окружив со всех сторон.

— Они повсюду! — в отчаянии закричала и тут же закрыла рот ладонью, боясь, что на меня сейчас набросятся.

Гусеницы вздрогнули, зашевелились. Одна, больше похожая на жука и имевшая на мягкой спине плотные хитиновые пластины, заработала длинными лапками и плавно, даже грациозно сползла с потолка.

Только теперь я заметила, что эти твари отличаются друг от друга. По форме туловища, по к расположению глаз, по количеству лапок… наверное, они занимали разную иерархию в своем улье. То, что это был улей, либо какое-то роящееся логово, я уже не сомневалась.

Та, что с хитиновыми покровами, мерно просканировала пространство, подняв верхнюю половину туловища. Поводила усиками туда-сюда: кто кричал? Почему я его... не чувствую?

Она приблизилась ко мне так близко, что я оцепенела… и на этот раз из моего горла не вырвалось и звука. Почему-то я знала, что должна молчать.

Все, что находится под землей, имеет отличный слух, или его аналог — улавливание вибраций, запаха, быть может, телепатии. Ведь мы на Омеге, все самые опасные хищники имеют здесь отличную боевую телепатию.

Только таких хищников как эти, я здесь еще не встречала. Откуда они?!

— Виктория, не двигайся, — прохрипел Файрон, с трудом сопротивляясь мороку. Неужели эти твари как-то воздействуют на него? — И не говори ничего. Замри и… ох…

Файрон вдруг резко встает, лавирует между гусеницами и толкает меня в кучу прелых листьев.

— Оставайся на месте! — кричит он. — Они… они не видят тебя, не чувствуют! Они… охотятся только за мной. Уходи, пожалуйста, уходи… — вырвалось хриплое из его горла прямо перед тем, как Файрон потерял сознание.

Словно во сне я наблюдала, как Файрона заносит в сторону, и он падает прямо на тварь, которая только и ждала, чтобы схватить его. Она обняла его своими лапками, нежно, словно хрупкую веточку и начала вертеть по часовой стрелке. Остальные гусеницы, не менее жирные и глазастые, последовали ее примеру, помогая обматывать Файрона какой-то тягучей желейной субстанцией. Я вжалась в стену тоннеля, не смея шелохнуться. Вскоре Файрона обернули в кокон практически до груди, оставив свободной только голову.

«Потому что голова — это способ погрузить жертву в кошмарную кому», — вдруг догадалась я. Нужно, чтобы она была свободна, потому что ничего не должно препятствовать прохождению их сигнала.

Но почему он так сильно действует на Файрона, а на меня абсолютно никак? Ментальное воздействие хищника не чувствовалось даже отдаленно, и гусеницы вели себя так, будто меня и вовсе не существует. Они крутили Файрона совершенно спокойно, не замечая даже света, который шел от моего костюма.

Это не глаза, вдруг догадалась я. Огромные пятна на их голове, пульсирующие оранжевым, являются каким-то важным образованием, принимающим участие в их телепатической атаке. Потому что, когда насекомые начали обматывать Файрона и тот на мгновение очнулся, пятна вспыхнули, затряслись, словно тревожный студень, и Файрон снова погрузился в кошмарную кому.

Значит, это оружие телепатической атаки… но как это могло помочь мне, я не знала. А когда твари погрузили моего мужа на спину самого массивного из них, с плоской хитиновой панелью на спине, я с трудом оторвалась от рыхлой грязи и поплелась вслед.

Файрон сказал уходить, но куда я пойду без него? Мне и так не выбраться, и обратного пути нет. Все, что мне остается — идти вперед, за ними, и молиться, чтобы не настал момент, когда я стану видимой.

— Урр… ррр… шшш… — издавали странные звуки существа, продвигаясь вглубь тоннеля.

На удивление, он становился все шире и шире. Будто своды расступались, освобождая все больше места для подземных жителей. Я посмотрела наверх — костюм подсветил густую сеть плотных веток, крепко держащих землю. Они не давали тоннелю обвалиться. Эти странные насекомые еще и прекрасные инженеры — почему я в этом не сомневалась?

Дальше стали попадаться ответвления, ломаными ветками уходящие от основного хода, но я не смела свернуть и хоть как-то изменить свой путь. Так можно потерять Файрона из виду, а это все равно что предать его и... обречь на верную смерть.

Я не знала, что будет через секунду, через минуту или через час. Не знала, смогу ли отсюда выбраться, и жив ли вообще сейчас Файрон. Меня вело вперед какое-то внутреннее чутье, которое еще не потеряло надежду. Несмотря на страх, на оцепенение и отчаянную дрожь. Нет... я просто не смела предать мужчину, который был мне так дорог. Не нужно было еще раз входить в Рощу, чтобы понять это. Я просто не хотела бросать Фарона, поэтому шла за процессией молча, стараясь никак себя не выдавать.

Очень надеялась, что под землей все слепые… и нет в улье особей, которые выбираются на поверхность, потому что эволюция наградила их настоящими глазами. Тогда мне пришлось бы отключить освещение, а это — верная смерть.

На земле, где только что проползли гусеницы, оставались склизкие следы, тянущиеся длинным протяжным полотном. Ноги утопали в слизи, я с чавканьем вынимала ступни из нее. Идти становилось все тяжелей. Через некоторое время заметила, что по стенам начали тянуться белесые нити древа жизни. Кое-где еще живые, кое-где уже почерневшие и частично осыпавшиеся. И чем дальше, тем больше ветви древа оплетали тоннели. Стало чуть светлее. Я не знала, надолго ли, потому что монстры слишком быстро съедали дерево, и они тухло, оставляя вокруг сплошную темень.

Через некоторое время одна из гусениц свернула налево, оставив с Файроном только двоих своих сородичей. Я посмотрела, куда она свернула, и во мне застыл ледяной ужас.

Коконы, повсюду висели желейные коконы: они крепились на стены, потолок, ими были устлана вся пещера. Этот отсек улья был заполнен личинками будущих монстров, сквозь прозрачные стенки живых мешочков виднелись молочно-бежевые тела, усыпанные мелкими оранжевыми точками — прототипами будущего телепатического оружия. Личинки имели несколько отделов на длинном теле, будто большой батон колбасы несколько раз обвили тонкой веревкой и хорошенько затянули.

Некоторые личинки только что вылупились, треся пухлым бледно-бежевым туловищем, их обхаживали насекомые-сиделки, сьедая с поверхности кожи остатки лопнувшего кокона.

Тошнота подкатила к горлу. Не только от вида ужасных насекомьих «яслей» — здесь пахло сладко и противно, будто в бочку меда добавили не ложку меда, а добротную тушу гниющего животного.

Да. Здесь гниль мешалась со сладким запахом чего-то очень питательного. Видимо, насекомые кормят этим свой выводок…

Наверное, нужно было зажмуриться, чтобы не видеть весь этот ужас, но я не могла позволить себе ни каплю слабости. Шла дальше, заставив себя не смотреть по сторонам.

А смотреть был на что: то тут, то там начали попадаться отсеки-пещеры, где располагались не только ясли, но и хранились запасы пищи. Полуразложившиеся животные, рыба и… аборигены. Они свисали со стен, оплетенные странными оранжевыми нитями. Огромные насекомые отрывали от них по кусочку, мешая с какой-то жидкостью, выделяющейся прямо из-под хитинового покрова. Тугой медовой субстанцией она текла по ротовым жвалам, торчащим из-под массивного туловища.

Мимо проползли два отвратительных существа, бережно несших «еду» в пещеры-ясли.

Вот, значит, чем они кормят своих деток… и кормятся сами. Они похищают аборигенов, животных и... людей, чтобы питаться. Они не делают различий по степени разумности существа. Они убивают их и едят, потому что могут.

Света вдруг прибавилось — к свечению несчастного, обессиленного и истощенного древа жизни прибавилось свечение какого-то грибка, фиолетовое, с небольшим голубоватым отливом. Его вполне хватало, чтобы рассмотреть то, что находится внутри небольших пещер. Но я не смела остановиться, чтобы не отстать от Файрона.

Его несли упорно и методично, видимо, направляясь в один из таких отсеков… чтобы переварить жертву, пока она находится в коме.

Не знаю, как я шла. Не знаю, о чем я думала в этот момент… наверное, ни о чем. Меня парализовал даже не страх, нет… это был какой-то глубокий ступор, и только сердце стучало, напоминая, что я еще жива. Что нужно идти вперед, потому что, если брошу Файрона — он умрет, и я этого себе никогда не прощу.

Тоннель оборвался.

— О Боже, — выдохнула тихо, едва слышно.

Она лежала в самом центре, в окружении гусениц-работников, обслуживающих свою матку: натирали пахучей слизью, кормили, выносили продукты жизнедеятельности…. А еще вытаскивали с другого конца личинки. Практически беспрерывно… когда выходила одна личинка, за ней тут же следовала другая, потом еще и еще… словно это был огромный инкубатор по беспрерывному производству себе подобных.

Она была огромной. Она была просто гигантской. В десяток, или даже двадцать раз больше, чем самый крупный из ее улья. Будь то носильщик, кормилец или рабочий-землекоп.

У землекопов я заметила плоские щитки по бокам, удобно утрамбовывающие землю. Наверное, именно они вырыли тоннели и это огромное помещение, в котором покоилась их королева. Когда рабочие поднесли Файрона к ней, она затихла и насторожилась.

Очередная личинка в ее заднице застряла на полпути, пока королева обнюхивала феромоны новой добычи и решала, что с ней делать.

Я стояла прямо у входа в пещеру, вжавшись в грязь и не смея дышать, надо мной возвышалось этих необъятных размеров чудовище: жирное, белесое, с невообразимым количеством оранжево-коричневых глаз на туловище, с отверстиями для дыхания, или для чего-то еще… тело ее ходило ходуном, словно этот огромный завод по производству органики просто не умел ничего другого… но все-таки эта была королева, и она решала, как будет жить улей… и куда следует отнести новый трофей.

Королева приподнялась, нависнув над своими подданными огромной грузной скалой. Она стала раскачиваться туда-сюда, мигая своими многочисленными глазками. Вскоре послышалось тихое шипение. Сбоку у королевы, у одного из множества отверстий, вырвалось маленькое облачко, будто она непроизвольно испустила газы. Окружающие насторожились, вытянув чувствительные жвалы. Они анализировали приказ. Нетрудно было догадаться, что королева командовала, и никто не смел ослушаться ее.

Рабочие, несшие Файрона, покорно склонили передние половины туловищ и понесли его туда, куда указала их матка. Я направилась за ними.

Как хорошо, что мы покинули это ужасное место… я думала, что просто сойду с ума. Наверное, я уже сошла…

Файрона занесли в просторную пещерку, где вниз головами свисали несколько несчастных, попавших в такую же ловушку. Они были еще совсем целы, и здесь не пахло гнилью.

Значит, эти пещеры — начальная степень обработки пищи, где жертвы еще в целости и сохранности, но уже на пороге первого переваривания.

Гусеницы положили Файрона в ряд с другими, такими же несчастными и удалились.

Настала гнетущая тишина.