Глава 35. Виктория. Сны прошлого
Что это светится там, вдали, поблескивая огромной серебряной лужей?
Стою посреди пустоты, заполненной сумеречной темнотой. Вокруг — ничего нет: ни травы, ни деревьев, ни земляных стен и корней, нет неба и земли. Словно я стою на воздухе… впереди раскинулось Озеро молчания.
Я знала, что это оно, потому что не могла вдохнуть. Мои мысли застыли, слова застряли в горле.
На мне не походный костюм, а строгий офисный пиджак с юбкой-футляром и белой блузкой. Именно такую одежду я надеваю на работу, встречаясь с пациентами.
Необходимо спешить, потому что я нахожусь во внешнем ментальном слое. Нужно нырнуть глубже, пока я не задохнулась.
Подскакиваю к глянцевым водам озера, склоняюсь над ним, чувствуя, как мне уже не хватает воздуха. Гляжу вниз и не вижу ничего, кроме отражения своих тревожных глаз. Словно они висят в пустоте, где нет тела и лица. Мои пальцы робко касаются поверхности воды…
Переворот.
Реальность словно встает с ног на голову, и я тут же оказываюсь по ту сторону водной глади — внутри озера. Вот только воды совсем не ощущаю. Подо мной зияющая пустота, надо мной — лишь тонкое зеркало, и я вдруг понимаю, что падаю. Воздух входит в легкие с истошным криком, но я хотя бы дышу.
Кричу и падаю вниз, все глубже и глубже в сознание Файрона, и в какой-то момент ко мне возвращаются мысли. Я все еще имею свою волю и должна не потерять ее до самого конца. Файрон может сломить ее своими кошмарами, потому что в чужом сознании я — гость.
Удар.
Дыхание на мгновение сперло, я обнаруживаю себя лежащей в серой полутьме, передо мной, в нескольких десятках метров, возвышается такая же серая дверь.
Привратник.
Преодолею его — окажусь в святая святых. Но для этого нужно подняться…
С трудом встаю и иду в сторону двери. Она высокая и гладкая, без ручки и замка, словно заплатка на душе человека, у которого совсем нет эмоций. Человека, у которого нет ключа от собственной души, и невозможно узнать, что там, внутри.
Может, он все-таки оставил мне подсказку, или… лазейку?
На двери нет замочной скважины, но имеется маленькое окошко, в которое я заглядываю. Радуюсь, что мне дан такой призрачный шанс.
По ту сторону двери находится мальчик. На вид ему лет пять или шесть, он сидит на сером ничто и играет в стальные самолетики.
— Файрон? — вдруг догадываюсь я, ведь мальчик совсем рыжий. На его голове полыхают огненные локоны. Он не отвечает мне и продолжает играть. — Фарон, малыш, это я, Виктория. Помнишь меня?
Мальчик поднимает голову, глядя на меня небесно-голубыми глазами и молчит.
Не помнит, поэтому молчит?
— Открой дверь, малыш, — уговариваю его. — Пожалуйста. Я пришла за тобой, чтобы забрать в солнечный мир. Хочешь уйти со мной?
Файрон молчит, моргая бледными веками с длинными пушистыми ресницами.
Почему он молчит?
— Открой дверь, пусти меня в свое сознание, — уговариваю ласково, понимая, что это бесполезно.
Я могу оставаться в привратнике бесконечно, и отсюда не будет выхода.
Сколько пси-психологов застряли на пороге чужого сознания, не найдя способа заглянуть внутрь, но и вернуться назад тоже не смогли? Не счесть. Это билет в один конец.
Вернуться назад можно только с победой, пройдя сквозь тоннель чужого сознания.
Только найду ли я такие сильные точки соприкосновения, что они позволят мне выдержать все — от начала и до конца? Найду ли я что-то, что подействует на Файрона?
Пока я в привратнике, моя воля сильнее, чем обычно, а значит…
И вдруг меня осенило.
— Малыш, любишь сладкое? — улыбаюсь, весело подмигивая Файрону-малышу. — Например, торты? Смотри, что у меня есть!
До сих пор я даже не предполагала, как это для него важно, но сейчас знала наверняка.
Потому что это были его последние слова…
«Жаль, что ты больше не подаришь мне торт…»
Подарю, Файрон. Прямо сейчас.
«Самому хорошему мальчику на свете», — гласила маленькая надпись на торте, появившимся в моих руках из пустоты.
Пусть то, что ему важно сработает как ключ, открывающий врата чужого сознания. Я подняла торт, неуклюже показав его в маленькое окошко двери.
Мальчик заморгал и улыбнулся. Что-то внутри щелкнуло, дверь отворилась.
— Вот так, хорошо… — облегченно говорю и делаю шаг за порог.
Сразу, как оказываюсь внутри, торт испаряется из моих рук. Значит, моя воля ослабла. Теперь я на чужой территории, нужно быть осторожней.
Файрон вскакивает с места и убегает. Я бегу за вслед за малышом, в темноту, наблюдая, как мальчик перестает быть мальчиком и очень быстро вытягивается, превращаясь в подростка. Теперь ему примерно одиннадцать, и он все бежит куда-то, бежит, то ли пытаясь скрыться от меня, то ли желая показать что-то, что спрятано в глубине его сознания.
Послушно следую за ним, замечая, что реальность вокруг преображается. Сначала я слышу крики. Потом они становятся громче, а потом из темноты появляются образы.
Насекомые. Вокруг кишели огромные насекомые в человеческий рост. Они имели большие головы, огромные фасеточные глаза, хитиновые руки и ноги, и стояли совсем, как человек.
Вайны.
Ими было заполонено все пространство. Просторная одежка из шелковых белых тканей стекала с их хитиновых покровов, смиряя жесткие крылья за спиной. По краям дорогой ткани тянулись ярко-фиолетовые полосы, говорящие о принадлежности к высшим кастам. Это я узнала из сознания Файрона. Знания, словно мягкая дымка, витали вокруг, и я могла впитывать его мысли, попутно понимая, что именно здесь происходит.
Вот, сейчас вайны ходят по рядам рабов и выбирают себе подходящего. Люди, керимы, тенари и другие расы сидели на пыльном полу, сухая земля имела цвет жженого кирпича. Сквозь крышу большого ангара прорывались лучи солнца, духота душила горло, мокрая испарина выступила на лбу. Как же жарко…
Их здесь просто невообразимое количество. Прикованные к земле длинными рядами рабы сидели друг за другом, на их руках тяжелели кандалы, длинные цепи крепились к намертво вбитым в землю сваям. В воздухе пахло потом, мочой и страхом, лязгали цепи, стонали побитые. На них прикрикивали работорговцы-выйны, чинно ходившие по рядам с потенциальными покупателями.
В воздухе раздался свист длинного хлыста, а затем — крик. Кого-то ударили. Кто-то рядом со мной вздрогнул — я посмотрела на него.
— Файрон, — выдохнула и зажала себе рот.
— Не нужно, не говори ничего, — испуганно сказал мальчик лет одиннадцати, почти уже подросток. — Они услышат и будут бить. Они сильно бьют, особенно когда ты кричишь от боли.
На Файроне чернели запыленные брюки, на плечах рваными клочьями висела когда-то белая рубашка, изуродованная большими грязными полосами. Это были следы от хлыстов. На ткани запеклась кровь, сквозь дыры были видны длинные шрамы. Ноги Файрона были босы.
— Как я могу тебя освободить? — спросила тихо, шепотом, чтобы никто не услышал.
Фарон неистово замотал головой, тряся длинными засаленными волосами:
— Никак… нельзя, нельзя освободиться, они будут бить, — всхлипнул он, а потом сжал зубы, в его глазах сверкнул синий непокоренный огонь: — Ненавижу… — процедил он, глядя на своих истязателей исподлобья.
А они все приближались, чинно прохаживаясь по рядам рабов. В какой-то момент высокий вайн в просторной тоге встал рядом, не замечая меня. Словно я была лишь призраком.
А я и есть призрак — лишь гость в чужих воспоминаниях. Меня видит только Файрон, больше никто. Ни один из его кошмарных монстров прошлого.
Снова послышался свист хлыста, Файрон поднял руки, защищаясь. Цепи, сковывающие его запястья, зазвенели.
Крик усиливался, и теперь я слышу, что это не крик, а гвалт.
Воспоминания вокруг тают, словно прошлогодний снег, и я уже оказываюсь посреди разгоряченной толпы, делающей увлеченные ставки. Вайны, люди и представители других рас кричат что-то, держа в руках пачки каких-то денег — теневой валюты, которая находится в обороте среди планет, плевавших на законы Альянса.
Вдруг понимаю, что я на Кроносе — планете работорговли, где невольник ценен тем… что умеет хорошо драться.
Ледяной холод пополз по моей спине, и я начинаю неистово оглядываться в поисках арены.
— Файрон! — кричу, продираясь сквозь толпу потных, надушенных тел. Все они были облачены в дорогие одежды, но я знала, что внутри них нет ничего, кроме грязи и жестокости. — Файрон, где ты?!
Это его сознание. Это его страхи, и его ужасающие кошмары.
Он может быть только в одном месте.
В клетке.
Сердце пропускает удар, я несусь сквозь толпу, с трудом преодолевая неистовую толкотню… и оказываюсь рядом с решеткой, в которой дерутся двое.
Файрон сражается с огромным двухметровым мужчиной, похожим на высокую монолитную скалу. Твердые мышцы играют под кожей, кулаки — как два гигантских молота. Запястья обоих скованы кандалами, рыжий песок взмывает вверх при каждом резком движении.
Они оба — рабы. Невольные заложники ситуации, которые вынуждены подчиняться судьбе, чтобы выжить.
У Файрона исполосована спина, разбита губа, и половина щеки ободрана. Из раны сочится кровь. Его высокий противник рычит, поливая соперника бранными словами. Кажется, он сулит Файрону смерть. Мальчик тяжело дышит, он выдохся, и больше не может вести бой.
Толпа кричит и скандирует, призывая к кровавой расправе.
Файрон собирает все свои силы, используя телепатию для защиты. Он путает его мысли, пытаясь уйди от удара, метается по арене, словно загнанный зверь. Огромный противник, судя по всему тоже керим, сопротивляется ему, подходя все ближе и ближе. Он трясет белыми паклями волос, скидывая ментальный морок юного телепата. Делает рывок вперед, и таки добирается до Файрона, оставляя еще одну рану на его теле. Файрон падает. Над ним нависает громила, протягивает ладони и начинает его душить.
Он делает это методично, медленно, чтобы толпа успела насладиться.
Такова жизнь. Если не ты, то тебя.
Они оба заложники ситуации. Когда-то бывшие земляки, теперь они соперники.
Кто-то из них должен умереть.
Вдруг амбал замирает, в ярости раскрывая рот. Его лицо красное, на шее вздулись вены. Файрон хватает его ладони, безуспешно пытаясь освободиться от мертвой хватки — силы не равны.
Он всего лишь подросток! Всего лишь….
Амбал вдруг раскрывает рот теперь не в злом неистовстве, а сквозь боль. С его губ течет кровь, он заваливается на Файрона и рушится вниз.
Мальчик в последний момент успевает уйти из-под линии удара, его соперник валится рядом, поднимая вверх пыль огромной горой плоти.
Толпа ликует, сходя с ума от вида чужой смерти. Файрон сидит на коленях рядом с телом поверженного соперника и плачет.
Он убил. Он не хотел этого делать, но был вынужден, иначе бы умер сам.
В этот момент я понимаю, куда меня занесло.
Почему я здесь именно сейчас, в этот момент болезненных воспоминаний.
Самое ужасное воспоминание прошлого — событие, после которого его телепатия трансформировалась. Она стала такой резкой, осязаемой и болезненной, что разрезала нервы и сосуды соперника, убив его без единого прикосновения.
Файрон рыдал, не в силах принять новую реальность. Ужасную, шокирующую — такой она стала буквально несколько мгновений назад.
Теперь он — убийца, и этого уже никак не исправить.
— Чего ноешь, щенок?! — над ним вдруг вырастает высокий надзиратель, но не тот, кто продавал его в ангаре. Новых хозяин — человек. — А ну вставай! Теперь ты победитель. Тебя ждут соперники посерьезней. Рыжего щенка снова выкупили богатые хозява. А ну выходи, чего разнылся?!
Файрон не отвечал, склонившись на коленях над трупом и рыдая.
Надзиратель замахнулся рукой. В воздухе послышался свист кнута.
— Нет! — кричу, с ужасом наблюдая, как красная полоса остается на бледной коже. Файрон вздрагивает, придя в чувство сквозь резкую боль, но почему-то не двигается с места. Он не защищает себя, даже когда в воздухе свистит вторая плеть. — Оставьте его в покое! — задыхаюсь от слов, разрывая стальные прутья руками.
На удивление, они подчиняются мне, и я оказываюсь внутри арены.
Вокруг беснуется толпа, восторженная, что я оказалась на поле боя. Они не собираются помогать — они посмотрели бы, как меня забивают насмерть.
Не думаю о толпе, бросаюсь к Файрону, закрывая его тело своим.
Ведь мальчик даже не пытается защититься, еще несколько ударов и он потеряет сознание, или вовсе умрет!
А значит, он умрет и там, в реальности, окончательно слившись со своим кошмаром.
— Файрон, милый, борись! — шепчу подростку, смотрящему на меня пустыми синими глазами. — Борись, прошу тебя! Аааа!
На мою спину опускается плеть, оставляя огненный отпечаток на коже. Один удар распарывает серую ткань моего офисного пиджака и ткань блузки, спину словно обжигает раскаленный уголь. На руке, от локтя и до запястья, алеет кровавая линия удара.
— Тебе больно? — тихо спрашивает Файрон, глядя на меня в упор. — Я знаю тебя. Кажется, я помню… — его глаза распахиваются в удивлении. — Вик… Виктория? Ты… пришла за мной?
— Я пришла, чтобы вытащить тебя отсюда. Мы уйдем вместе, Файрон, я не брошу тебя. Либо вместе уйдем, либо вместе останемся.
За спиной снова свистит хлыст, и я стискиваю зубы, чтобы не разрыдаться.
Как же больно… как же… невыносимо!
— Не трогай ее, — могильным голосом говорит подросток и толпа вдруг замолкает.
— Что ты сказал, щенок?! — кричит надзиратель и хватает меня за плечо, чтобы откинуть в сторону.
Чтобы добраться до Файрона и исполосовать его до кровавого месива…
Надзиратель прикоснулся ко мне — вдруг понимаю я. Значит, я видима, и осязаема. Значит, Файрон впустил меня в свои воспоминания так глубоко, что… что дальше уже некуда.
Надзиратель не успевает дойти до подростка, и даже замахнуться хлыстом — его голова разлетается на куски, как начинают разлетаться на куски головы любителей кровавых боев.
Файрон почувствовал в себе монстра. Он встает и расправляет спину. Он решает отсюда выбраться и использует свою смертельную телепатию на всех, кто хочет до нас добраться… и хочет от нас убежать. Он убивает всех.
Вскоре мы оказываемся на горе трупов, падающих с сумрачного неба.
Они, словно мертвый дождь, грозят похоронить заживо, и мы начинаем карабкаться наверх по горе из мертвой плоти, от которой Файрон в будущем будет защищаться перчатками.
В какой-то момент Файрон начинает отставать, его силы иссякают, ведь гора становится все больше и больше, и он понимает, что это он виноват в их смерти.
В нос ударят ужасный запах мертвечины и разложения. Делаю над собой усилие, хватаю Файрона за руку и тащу на себя — чтобы он не скатился вниз.
— Давай, Файрон, нужно идти, еще немного. Нам нужно наверх! — уговариваю, крепко сжимая его ладонь. — Пожалуйста, не сдавайся.
Ужас объял мое тело, ведь я понимала, по чему именно мы карабкаемся, и удушливый смрад окутал нас с головы до ног. Но это была кошмарная иллюзия, которую я тоже должна была преодолеть.
Файрон в отчаянии хватается за мое руку.
— Не отпускай меня, пожалуйста, — кричит он мне, и по его щекам текут слезы. — Пожалуйста, только не отпускай!
Я держала крепко, так, как только могла. Но гора становилась все выше, и силы начинали иссякать. Нужно было что-то, что может унести нас отсюда подальше от его воспоминаний.
Что-то, что подвластно только мне.
Вдруг моя боль от ударов плетей сменилась приятным ощущением чего-то тёплого, большого и стихийного, что зарождалось в самой глубине моей души.
— Вики, — пораженно выдыхает Фарон, в его глазах маячит желтоватый искристый свет.
— Что… что такое? — спрашиваю.
— За твоей спиной солнечные крылья, — говорит Файрон и замолкает.
Оборачиваюсь, и действительно — за моей спиной распростерлись широкие бесплотные крылья. Почти прозрачные, сквозь них можно было посмотреть на мир, и прикоснуться к неосязаемым золотым перьям.
— Тогда полетели, — улыбаюсь, хлопаю крыльями.
И мы взлетаем.
Я держу Файрона за руку так крепко, что болят пальцы. У него тревожное лицо, на котором, кроме всего прочего, отпечатался еще и испуг. Но как только мертвая гора удаляется от нас, он вдруг улыбается. Сквозь боль, сквозь печаль и кровь, стекающую по щеке.
Мы пролетаем над воспоминаниями, наполненными ужасами. В сознании Файрона всплывают картины заточения, боев на арене, работы в рудниках, сражениях на стальном корабле в далеком космосе…
Мы летим поверх всех этих воспоминаний. Я стараюсь лететь так высоко, чтобы Файрон их не касался, чтобы он забыл о них полностью.
В какой-то момент воспоминания обрываются, и мы начинаем снижаться. Снова в сумеречную пустоту, наполненную ничем. Она над нами и под нами. Файрон молча смотрит на меня, а потом разворачивается и… убегает.
— Куда же ты? — спрашиваю обескураженно. — Не убегай от меня, пожалуйста!
Бросаюсь за ним, но Файрон не собирается останавливаться. За ним тянутся кровавые следы. Скоро отпечатки голых пяток начинают расти, они вытягиваются, утолщаются, и вскоре подростковый размер превращается в полноценный взрослый. В этот момент я понимаю, что Файрон вырос, пока я следовала за ним.
Как он сейчас выглядит? Уже не мальчик, теперь мужчина?
Вдали мелькает длинная рыжая шевелюра и я бросаюсь за ней. Сворачиваю в более плотную темноту и вдруг все вокруг вспыхивает.
Я невольно закрываю глаза, поднимаю руку, чтобы защититься от внезапного света, потому что буквально режет глаза.
Через некоторое время боль спадает, и я поднимаю веки.
Белая комната, глухая, без единого окошка и дверей… а посередине громоздится огромный чёрный монстр, мерно вздымая шерстяные бока во время шумного дыхания. Его вздохи походят на стоны.
Ростом он больше двух метров, напоминает гигантского горбатого волка с черной шерстью, когтистыми массивными лапами, длинной мордой и острыми, словно бритва, зубами. От монстра расходится черная дымка, будто туман в сумеречном лесу. На фоне белой комнаты он выглядит как гигантское черное пятно, от которого веет легкий смог. Монстр переминается с лапы на лапу, будто ему больно, и я слышу лязг цепей.
Он скован, ему больно.
Цепи окольцовывают его лапы и шею, ему трудно дышать. Монстр пытается вырваться из заточения, но не может. Стальные цепи держат его намертво. Они крепятся к железным прутам, вбитым в белоснежный пол.
— Файрон? — вдруг спрашиваю, поняв, что это он. — Файрон, это же ты…
Монстр вдруг замирает и смотрит на меня — его глаза как маленькие красные угольки, и из них отделяется красная жидкость, скатываясь по глянцево-черной шерсти. Понимаю вдруг, что это слезы. Кровавые слезы.
Выставляю перед собой ладонь, давая понять, что не опасна.
— Все хорошо, милый, — говорю, зная, что Файрон понимает меня. — Все хорошо. Я освобожу тебя, только не двигайся, пожалуйста.
Подхожу к цепям, обхватываю их ладонями у самого основания железного столба, вбитого в пол, и дергаю. Он не поддается. Дергаю еще раз, стараясь разрушить цепи, но вдруг понимаю, что это бесполезно — они слишком крепкие.
Поворачиваюсь к монстру и подхожу вплотную. Он не двигается, настороженно наблюдая за мной.
— Можно к тебе прикоснуться? — спрашиваю, опасливо протягивая ладонь к черной морде.
Монстр не двигается, поэтому я продолжаю.
Касаюсь его морды, и он вдруг вздрагивает. Из глаз льются слезы, и мои ладони пачкаются в красном.
— Так вот ты какой, — говорю, прикасаясь щекой к его лбу. Трусь о мягкую шерсть, которая пахнет так знакомо — очень дорогим мне человеком. — Огромный монстр с кровавыми слезами. Самый прекрасный монстр на свете.
Файрон выдыхает, из его глубокой пасти вырывается гортанный стон, то ли отчаяния, то ли надежды…
А я в этот самый момент понимаю, что хотела от меня роща там, в реальности, когда мы еще могли ответить на правильно заданные вопросы.
Я промолчала, потому что струсила. Потому что испугалась ответить сама себе на вопрос, который был так важен.
Люблю ли я?
А я… люблю?
В месте, где есть только душа, невозможно сказать неправду. Сердце оголено, нервы натянуты до предела. Сознание — как открытая книга, а слова… говорят только истину.
— Я люблю тебя, — шепчу, согревая дыханием черную шерсть, ставшую мокрой от слез — теперь уже моих. — Я люблю тебя, Файрон. Пожалуйста, не бросай меня. Ты мне так нужен… я не хочу… быть без тебя. Я люблю тебя больше жизни.
Больше жизни. Именно поэтому я здесь.
Монстр вздрагивает, по цепям проходится сине-голубое свечение, и звенья с треском разлетаются, освобождая лапы и шею монстра.
Монстр урчит, когда я глажу его по морде, по голове и шее, когда чешу его за ухом, и вдруг начинает трансформироваться.
Черная шерсть превращается в белую кожу, темные уши — в рыжую огненную шевелюру, лапы принимают форму рук, хвост исчезает. Вскоре в моих объятьях оказывается высокий мужчина двадцати семи лет, ровно такой, каким я оставила его там, на поверхности. Мы сидим на полу, и я цепляюсь за него, стараясь заживить красные следы от бывших оков.
У нас же еще будет время исцелить тебя от отпечатков прошлого, так ведь?
— Любишь? — переспрашивает Файрон, глядя на меня большими голубыми глазами.
— Люблю, — отвечаю ему и целую в холодные бледные губы.
Кровавые дорожки от слез на его щеках вдруг исчезают, мужчина делает глубокий вдох, его бледная грудь становится горячей.
Внутри бьется сердце, которое, по моим ощущением, начинает раскаляться до температуры лавы. На нас надвигается какая-то невообразимая волна мощной энергии, готовая вынести обоих из окружающего морока наверх.
Вдруг я понимаю, что это лютэн-энергия. Энергия пары.
— Пора просыпаться, — говорю, отрываясь от любимых губ всего лишь на мгновение, а потом снова целую.
Пора просыпаться.
Толчок, вздох, и я открываю глаза.
Мы в пещере, вокруг тусклое свечение мицелия, по стенам висят несчастные тела перевариваемых жертв.
Я держу Файрона в руках и целую. Сначала в забытье, а теперь и наяву.
Файрон отрывается от моих губ, делает глубокий вдох и резко садится.
Пещера озаряется свечением его проснувшийся силы.
Файрон оборачивается, вокруг него разгорается энергетический пожар, глаза его полыхают синим.