Глава 19. Нельзя

Гранк вдруг обвил мою талию хвостом, распахнул дверь в мою каюту и втолкнул меня внутрь.

Дверь за нами закрылась, отрезая от безопасного для меня пустого коридора.

Я замерла, едва дыша, от взрыва ощущений и взбудораженных мурашек по всему телу — захваченная его хвостом, как и в тот раз на Двенашке.

Но сейчас это было не в бою, а здесь, в невероятно интимном полумраке моей тесной каюты.

Наедине. Вдвоём. С ним.

Гранк не убирал хвост с моей талии. И сам не отступал. Наоборот. Шагнул вперёд, заставив отступить к стене, и сам навис надо мной, уперев ладони в стену по бокам от моей головы.

Его лицо было в сантиметрах от моего. Чувствовала его свежее, горячее дыхание на своём лице.

Какой он здоровенный всё-таки. Живая, дышащая гора смертоносных мощных мускулов. И хвост, стискивающий мою талию…

В глазах рихта бушевала та самая ярость, которую я так старательно пыталась разжечь, но теперь, оказавшись в ее эпицентре, я остолбенела от страха и… чего-то еще. Чего-то темного, стыдного и пьянящего.

— Какого, — его голос прозвучал низким, сдавленным рыком, — какого ты творишь вообще, Кейт? Была же взвешенной. Спокойной. Такой разумной. Что тебе под хвост попало, а?

Под хвост. У них это было обычным ругательством. Но для меня, «бесхвостой», оно прозвучало как последняя капля. Вся моя боль, вся обида и злость вырвались наружу с истеричной, отчаянной дерзостью.

— В том-то всё и дело, Камень! — выпалила я, глядя ему прямо в глаза, хотя внутри всё сжалось в комок. — Что хвоста нет! И ничего под него не попадает!

Он замер. Его брови поползли вверх. А потом… этот Камень, этот вечно невозмутимый Гранк, вдруг ухмыльнулся. Коротко, зло, но в глубине его глаз засветилось что-то довольное, даже весёлое.

— Ага-а, — протянул он, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Значит, так. Хотела, чтобы Зонк тебе туда сначала хвост, а потом член засунул? Это ты поэтому рядом с ним так вся светишься и улыбаешься?

Кровь ударила в лицо. От этих слов, сказанных так грубо и прямо.

Я покраснела так, что лицо и шея запылали.

Но Гранк уже вовсю жадно принюхивался, его ноздри расширялись, втягивая воздух вокруг моих волос.

Поняла я, к чему он принюхивается. Они всегда это чуют. Запах секса, возбуждения, чужих феромонов.

А я хотела его. До звона в ушах, до черноты в глазах, желала…

И если бы что-то было с Зонком, он бы почуял его запах на мне.

Видимо, не уловил ничего, кроме моего взвинченного адреналина и стыда. Потому что его ухмылка стала чуть мягче, а в глазах промелькнуло что-то вроде… удовлетворения? Облегчения?

Я покраснела еще сильнее, чувствуя себя абсолютно голой и особенно беззащитной рядом с ним сейчас.

К тому же ещё вспомнилась та дурацкая лекция от рихта-врача в учебке.

Этот здоровенный рихт, списанный в тыл из-за комплексного сложного ранения, похабно изгибая свой переломанный хвост, объяснял нам, «особо привлекательным» для его расы девушкам, физиологические особенности.

Смакуя подробности, дотошно рассказывал, что у самочек-рихтов и у некоторых человеческих женщин с нашим специфическим генотипом — в заднем проходе находятся сверхчувствительные эрогенные точки.

Что для таких, анальный секс — это норма, удовольствие и важная часть близости. И что хвост… идеально для этого приспособлен. Чтобы массировать все эти рихто-точки внутри.

Тогда я едва досидела до окончания лекции, пылая от омерзения и ужаса.

Сейчас же, глядя на Гранка, на его массивный хвост, всё еще обвивающий мою талию, это знание вдруг вспыхнуло в мозгу не отвращением, а чем-то другим. Горячим, запретным, пугающим любопытством.

— Не собираюсь я связываться с рихтами, — упрямо выдала я. — С Зонком просто интересно о деле поболтать.

Только вот голос мой почему-то прозвучал слабо и неубедительно, а взгляд сам собой опустился на хвост Камня.

Он заметил. Усмехнулся и вдруг посветлел лицом.

Нет, Гранк не улыбнулся по-настоящему, но напряжение на его лице пропало, а в глазах погасли последние искры ярости, сменившись какой-то странной, усталой серьезностью.

— Вот и правильно, — сказал он тихо. — Звери мы все. А ты так пахнешь, что любой самец сорвется. Помнёт тебя так, что в лечебной капсуле неделю будешь отлёживаться. И не факт, что после этого вообще сможешь на службе остаться.

Его рука вдруг поднялась к моему лицу, и он лёгким прикосновением поправил прядь моих волос, выбившуюся из уставной причёски. Прикосновение было едва ощутимым, но от него под кожей хлынул новый мурашечный прилив.

— Ты очень хрупкая, Кроха. Ты человек. Нельзя тебе такое. Нельзя, — серьезно заглянул он мне в глаза.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его слова обжигали и успокаивали одновременно.

Гранк теперь смотрел не на мое лицо, а на свой хвост, всё ещё удерживающий меня в плотном обхвате. Задумчиво так. А потом медленно, будто преодолевая гравитацию массивной планеты, разжал его кольца. Теплая, живая плоть ослабла и скользнула прочь, убралась за его спину.

И мне вдруг стало холодно и… пусто.

— Так что завязывай со своими самоубийственными наклонностями, — сказал он уже строго, по-командирски. — Особенно в бою. Это не храбрость, Кейт. Это идиотизм.

Ошеломленная, с гудящей пустотой в голове, я нашла в себе силы огрызнуться, но уже без злости, больше по привычке:

— А ты завязывай меня опекать, как несмышленыша. Я взрослая. Уже опытный, в деле проверенный специалист. Я справляюсь.

— Справляешься, — согласился он неожиданно легко. — Пока не полезешь под ноги к орсу, чтобы доказать непонятно что. Не будешь подставляться — причин для опеки не будет.

Мы сцепились взглядами в этой тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием.

А меня вдруг как-то отпустило. Всё, что копилось месяцами — обида, злость, ревность, непонятное влечение — будто растворилось в этом неожиданном коротком и откровенном зрительном разговоре.

Осталась усталость. И странное, хрупкое облегчение.

— Ладно, — тихо сказала я, опуская глаза. — Поняла.

— И слава всем звёздам, — он тяжело вздохнул и отступил от стены, давая мне пространство. — Мир?

Я подняла на него взгляд. «Мир». Это слово звучало так просто и так сложно одновременно. После всего, что было в моей голове и в моем сердце.

Но оно было… правильным. Это была твердая почва. То, на чем можно стоять, не боясь провалиться в бездну собственных глупых фантазий.

— Мир, — кивнула я, и мои губы сами собой дрогнули в подобии улыбки.

Гранк ответил коротким кивком, развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Я осталась одна. Обхватив себя руками, села на койку, прислушиваясь к странной тишине внутри.

Буря утихла. Осталась лишь легкая, изможденная пустота и… покой. Сложное, колючее чувство к Гранку никуда не делось, но теперь оно было упаковано, обезврежено этим словом «мир». Это было безопасно и… правильно.

И впервые за долгое время я почувствовала, что могу просто быть. Не доказывать, не злиться, не мучиться. Просто быть частью команды. Своей команды.

А завтра, решила я, завтра я снова вернусь к своему расследованию. Для Скай. Для себя. С ясной головой и спокойным сердцем. Ну, почти спокойным.

И не надо мне больше думать о рихтах. Пусть делают, что хотят, воюют, трахаются с кем хотят, находят там рихто-точки или что там у них.

Вот пусть глубоко к этим рихто-точкам все эти хвостатые строем и идут. А я займусь своими делами. Уже давным-давно пора.