Глава 43. Зверь
Я шёл по коридору, и продолжал чувствовать её запах.
Сладковато-пряный, с новой, острой нотой, которую вчера я так жадно впитывал, а сейчас он нестерпимо выжигал лёгкие.
Напоминал о каждом мгновении с ней.
О том, как её тонкая спина выгибалась под моими руками. Как она сладко стонала и просила ещё и ещё.
А теперь еще и о багровых кровоподтёках на её нежной коже.
Отторжение произошедшего хлестало в подкорку электрическими разрядами чудовищной силы.
Не к ней. К себе. К тому, что я сделал. К тому зверю, которого я не смог сдержать.
«Пара синяков», — беспечно сказала она.
Словно это ничего. Словно её хрупкое, человеческое тело было создано для таких жутких отметин.
Тварь! Какой же я урод!
Я поднял руку и посмотрел на свои пальцы. Те самые, что впивались в её мягкую плоть с несдержанной, звериной силой.
Ведь я мог сломать ей что-нибудь. Ребро. Ключицу. Шею. В порочном пылу, под каудалом, в этом тумане обладания я бы даже не почувствовал. Не услышал бы хруста. Не заметил бы.
Жуть, холодная и липкая, поднималась по пищеводу. Я едва сдерживал рвотные спазмы. Всё внутри закаменело, стало тяжёлым и чужеродным.
Я — та самая угроза, от которой был обязан её беречь. И не уберёг. Набросился, как зверь...
Мне срочно нужно было движение. Выжечь эту ярость, направленную на самого себя, прежде чем она сожрёт меня изнутри.
Ноги сами несли меня прочь, куда угодно, лишь бы подальше. От Кейт, от ее разочарованных глаз, от ее манящего запаха…
Хвост замер в идеальной неподвижности. Моё лицо оставалось привычно каменным, но взгляд… Я ловил отражение в затемнённых экранах. Взгляд стал пустым и мёртвым.
Случайно встреченные рихты, столкнувшись со мной, молча отступали к стене, давая дорогу. Правильно. Чуяли опасного хищного зверя, который вот-вот сорвётся с цепи.
Мысли метались по кругу, не находя выхода.
Кэтти сказала «подальше от тебя». С горечью, с отчаянной ненавистью во взгляде.
И она права. Тысячу раз права.
Из-за поворота, насвистывая какую-то дурацкую мелодию, вывернул Мальк. Техник, что всё время ошивался рядом с моей Крохой.
Увидев меня, он замедлил шаг, и на его лице расплылась та самая, знакомо-нахальная усмешка. Точно бессмертный, да еще и слепой похоже.
— О, Камень! — небрежно бросил он. — Что, твоя бесхвостая кошечка, наконец-то, дала тебе отставку? Отшила, да? Ты ведь не против, если я теперь попро…
Он не смог договорить.
Я даже не заметил своего движения.
Одно мгновение — он стоит, ухмыляется. Следующее — его спина с глухим стуком врезается в переборку, а моя рука, обхватившая его горло, приподнимает его так, что носки ботинок скребут по полу.
— Камень, ты чего? — просипел Мальк, мгновенно отбросив насмешливо-небрежный тон.
Я не сжимал. Ещё нет. Но каждый мускул, каждый нерв был натянут до предела, готовый в следующую микросекунду превратить его глотку в кровавое месиво.
Мой хвост, непроизвольно выбросивший шипы, замер в сантиметре от его живота, жало пульсировало, требуя ослабить контроль.
— Увижу тебя рядом с Крохой. Убью, — предельно спокойно произнёс я. — Мне всё равно, что будет потом. Трибунал, расстрел — плевать. Но тебе… — я чуть сильнее придавил его к стене, и он захрипел, — …тебя точно рядом с ней не будет. Тебя вообще не будет. Понял?
Глаза Малька, широко раскрытые, метнулись в сторону, оценивая расстояние до выхода, силу моего хвата, положение моего хвоста.
Опытный рихт. И не совсем дурак. Он всё просчитал за секунду. Всё же не бессмертный.
Его руки медленно поднялись вверх, ладонями вперёд.
— Эй, спокойно, Камень, — его голос с трудом пробивался сквозь сдавленное горло. — Всё нормально. Хорошо, не вопрос. Я просто пошутил. Не буду я к ней подкатывать. Раз у неё такой… нервный охранник.
Его слова ударили под дых. Он всё ещё не понимал. До сих пор думал, это обычные самцовые игры.
И если я, привыкший себя контролировать, всё же не сдержался. Что же с моей Крохой сделает любой другой рихт?..
Я придавил сильнее. Вот теперь до Малька дошло.
— Всё. Нормально. Будет, — уже без тени усмешки, сдавленно, но чётко выдавил он.
Я отступил на шаг, отпустив его. Мальк сполз по стене, откашлялся, потирая шею.
— Ну ты и зверь… — прохрипел он. — Нормально нельзя было сказать?
Но я уже шел дальше.
Не оглядываясь, я открыл вход в общий тренировочный зал и замер в дверях.
Внутри шла групповая работа. Десяток рихтов, разбившись на пары, отрабатывали связки. Гул голосов, лязг тренировочного железа, тяжёлое дыхание.
Сначала в мою сторону повернулся один, потом и все остальные прервали тренировку.
Я медленно обвёл взглядом зал, стараясь заглянуть в глаза каждому.
— Любой, кто посмотрит на Кейт с интересом, подойдёт, заговорит, тронет… — я позволил губам растянуться в зверином оскале, — …умрёт. Мне всё равно, кто вы. Мне всё равно на устав. Доходчиво объясняю?
В зале повисло гробовое молчание. Потом один из рихтов, бывалый штурмовик с шрамом через глаз, тихо присвистнул.
— Да всем и так давно понятно, Камень, — произнёс он беззлобно, но с лёгким укором. — Чего права-то не предъявил официально? Хвостом бы махнул, и все дела. Не было бы проблем.
Его слова вонзились в самое больное место.
— Со своими правами я сам разберусь, — резко ответил я.
В этот момент, огибая меня, в зал вошёл Мальк, потирая шею.
— Э-э, парни…— в его голосе сквозь попытку похохмить слышалось явное напряжение. — Не связывайтесь. Камень чего-то совсем бешеный стал...
Мальк снова потёр шею и посмотрел прямо на меня, со странным пониманием или… сочувствием?
— Нет, Гранк, ты не Камень. Ты — Зверь. Настоящий...
Зверь…
Да. Именно так. И он даже не знает, насколько прав.
Зверь, который едва не растерзал свою самку и теперь, затравленный собственной виной, готов растерзать весь мир вокруг неё.
— Называй как хочешь, — равнодушно произнёс я, и еще раз обвел взглядом зал. — Вы меня все услышали.
Затем я резко развернулся и направился прочь. Туда, куда заглядывали лишь единицы.
Тренировочный отсек для ударных нагрузок. Слышал уже от команды, что капитан Мрак любил здесь зависать подолгу.
Да, то что мне нужно, оглядев отсек, подумал я.
Контейнер из сверхпрочного сплава, внутри — голый металл, амортизирующие маты и несколько чудовищных по виду тренажёров, имитирующих сопротивление брони, взрывную волну, ударные нагрузки от попаданий и много чего ещё.
Я сбросил на пол верхнюю часть комбеза, оставшись в одних штанах. Кожа на груди и спине чувствовала прохладу, но внутри всё горело. Гребень на спине хищно приподнялся вместе с напряженным хвостом.
Ненависть к себе разъедала кислотой. Жгла изнутри, оставляя после себя только пустоту и острую, нестерпимую боль. Боль от её слов. От её глаз, полных ненависти. От воспоминания о багровых синяках на её нежной коже.
Я подошёл к ближайшему тренажёру — массивной плите на гидравлических приводах, которую нужно было толкать, имитируя прорыв через завал или удержание падающей конструкции.
Выставил силу сопротивления на максимум. Упёрся. Мускулы на плечах и спине напряглись, гребень вдоль позвоночника раскрылся на всю длину.
Мысль о ней, о том, как она смотрела на меня вчера — с доверием, с желанием, — пронзила острее любой физической боли.
Я зарычал, вкладывая в толчок все свое отчаяние. Плита дрогнула и с скрежетом проехала сантиметров тридцать. Я тут же ослабил давление, и она с силой рванулась назад, я едва успел отскочить, чтобы меня не прижало.
Недостаточно. Физическая боль была лишь слабым эхом того, что творилось внутри.
Зверь. Так назвал меня Мальк.
Он не знал, что я им и был. Зверем. До того, как мне дали другой позывной.
В голове, сквозь шум крови в ушах, поплыли обрывки воспоминаний, которые я затолкал в самую глубь своей памяти. Тёмные, жуткие…
Позывной Зверь. Его я получил после своего первого по-настоящему кровавого боя, ещё новобранцем.
Небольшая стычка с орсами на заброшенной станции. Нас было пятеро против двадцати.
Командир тогда, устало вытирая с лица чужую кровь, глядя на гору трупов, которые я оставил после себя в узком коридоре, только хрипло произнёс: «Ну ты и зверюга, Гранк… Далёко пойдёшь».
Прозвище прижилось. Я и правда был настоящим зверем в бою.
Меня ставили на прорыв, на самые адские участки, туда, где нужна была не тактика, а чистая, неудержимая ярость и готовность превратить себя в орудие уничтожения.
Я выживал там, где другие гибли. Потому что выпускал на волю внутреннего зверя, который не знал страха, не знал сомнений. Только цель.
А потом случилась операция на Родниках. Так назывался планетоид с рудниками и обширными поселениями.
В официальных каналах эта операция значилась, как подавление бунта.
Реальность была более простой и грязной.
Крупная банда мародёров с крышей в высоких кабинетах и запретной технологией, способной выжигать электронику. Узнав о готовящейся зачистке, они подняли флаг мятежа, чтобы под шумок замести следы и списать всё на независимость колонии.
Нас, десантников, бросили на зачистку. И тем самым предали ещё до начала боя.
Ту запретную глушилку активировали в момент нашей высадки.
Броня, оружие, всё оборудование стало грудами бесполезного пластика и металла.
В этот момент нас атаковали — открыли импульсный огонь из укрытий, зная, что мы не сможем ответить.
Чтобы выжить, нам всем пришлось отбросить всю цивилизованность. Осталось только древнее, звериное: убей или умри.
Я сорвал с себя раскалённую броню и ринулся вперёд голыми руками. Мой хвост ломал шеи, кулаки крушили рёбра, я двигался с пугающей, инстинктивной эффективностью, превратившись в орудие чистого уничтожения.
И я убивал не только рихтов-бандитов.
Я убивал людей. Хрупких, с костями, ломающимися под моими руками с душераздирающей лёгкостью.
А ведь с рождения рихтов учат соизмерять силу с людьми. Они не ровня, слишком хрупки. Но в той мясорубке выбора не оставалось. И я убивал.
Мы победили. Но о цене лучше было не думать.
После боя я неподвижно стоял среди этого кровавого месива. Фриал тоже была там. Помню, как она, уже год отслужившая и видавшая виды, бледная как полотно, отвернулась, и её жестко вырвало. И не её одну.
Бывалые рихты с пустыми глазами смотрели в никуда.
Мы все были объединены одним чувством — тошнотворным потрясением от того, во что превратились, в своем инстинктивном желании выжить.
— В отчёте будет подавление бунта, — сухо сказал командир. — Героическая операция по зачистке опасных преступников, применявших запретные технологии. Вы всё поняли?
Я тогда лишь молча кивнул, чувствуя, как внутри что-то окончательно затвердевает, превращаясь в лёд.
Лицо давно стало маской. Хвост, до этого живой и выразительный, окаменел.
Я загнал всё внутрь. Весь тот ужас, всю тошноту, весь стыд. Загнал и накрыл тяжёлой, непроницаемой плитой.
Позже, уже отмывшись, мы собрались в кают-компании.
Никто не захотел оставаться один на один с собой после подобной резни. Всем хотелось выговориться, выплеснуть свои эмоции. И никто не выбирал выражения.
Только я отмалчивался.
Кто-то брякнул тогда про меня:
— Только Зверю всё нипочем.
И нашёлся тот, кто ему ответил:
— Да какой он зверь. Камень как есть.
И это прозвище прижилось. Затем стало моим новым позывным. Я ведь, действительно, словно окаменел, после того боя.
Камень. И я был рад забыть про Зверя в себе…
Вцепился в новый позывной. Поклялся и себе стать холодным, расчётливым, абсолютно контролируемым. Замуровать свое внутреннее чудовище навсегда.
Надеялся, что если буду достаточно крепким, достаточно неподвижным, то никогда больше не выпущу его на волю.
Я ошибался.
Стена воспоминаний отступила, оставив после себя горький привкус во рту и тяжёлую, знакомую тяжесть в груди. Я отшатнулся от стены, рассматривая тренажёр.
Недостаточно. Физическая усталость лишь глушила боль, но не гасила её. Нужно больше. Нужно выжечь это чувство до тла.
Я перешёл к другому тренажёру — силовому комплексному стенду с набором рукоятей, тросов и противовесов. Его использовали для отработки рывков, тяги и ударов в броне.
Он был сделан из того же сверхпрочного сплава, что и каркасы штурмовых кораблей. Безопасный. Нерушимый.
Я установил максимальное сопротивление на всех блоках. Схватился за основную рукоять, имитирующую захват в ближнем бою. Ноги упёрлись в пол. Мускулы спины, плеч, бицепсов взбугрились, гребень вдоль позвоночника встал дыбом.
Рывок. Отход. Ещё. Быстрее. Резче.
Я вымещал всю ненависть к себе на тренажёре.
Только перед глазами все еще стояло лицо Кейт. Её глаза вчера вечером. Полные любви и ликования.
Радовалась моей дикости.
Просила ещё и ещё.
Она не понимала.
Невинная, хрупкая Кроха.
Она была слабее любого из тех людей на Родниках.
И я мог её…
Я зарычал, вкладывая в рывок всю свою ярость. Трос натянулся, блоки захрустели под запредельной нагрузкой.
И вдруг — резкий, очень неправильный звук!
Что-то сломалось внутри стальной махины тренажёра.
Рукоять сорвалась с места, а противовес с оглушительным грохотом рухнул на пол, оставив вмятину в бронеплитах. Трос, хлестнув, с визгом прочертил по стене. От одного из стальных блоков с грохотом откололся и отлетел в сторону массивный кусок сплава.
Я стоял, тяжело дыша, всё ещё сжимая в руке теперь бесполезную рукоять. Бросил со злостью её на пол.
Уставился на свои руки, будто видел их впервые. Они только что уничтожили тренажёр, рассчитанный на нереально экстремальные нагрузки.
И я, этими руками, мою Кроху…
Ужас, чистый и неразбавленный, поднялся по позвоночнику, пережимая гортань.
Я только что сломал сплав, из которого делают корпуса истребителей.
Что я мог сделать с Кейт? С её хрупкими костями, с её тонкой кожей, с её мягким, уязвимым телом?
Я ведь мог… не просто ей навредить. Я мог её убить…
Так я и стоял неподвижно, глядя на обломки того, что ещё минуту назад было прочнейшим тренажёром, а в голове по кругу крутились всего три фразы.
Вот так я и ломаю всё, когда даю волю зверю.
Не Камень я.
Я Зверь…