Глава 21

– Господин Бесаев, на минутку, подождите, пожалуйста. Надежда семенит за мной, когда я уже подхожу к лестнице. – В чем дело? – Ваша гостья, хм… девочка эта из комнаты. Начало мне уже не нравится, однако я все же останавливаюсь. Если мотылек снова пыталась сбежать, мало ей не покажется. – Что случилось? – Я кормила ее, как вы и просили, но девушка не ела ничего все эти дни. Я разное ей готовила, но она не прикасалась к еде. Расческу да зубную щетку только тогда взяла, и все. Больше ничего. Даже чай не брала. Боится есть, что ли, не пойму ее совсем. Киваю, стиснув зубы, и поднимаюсь наверх. Кукла показывает характер, однако если она думает, что кто-то здесь будет с ней носиться, то сильно ошибается. Меня не было дома два дня, и я ожидал, что за это время девочка успокоится, но, похоже, это и близко не так. После того как она запись увидела, а потом я снова трахнул ее, куклу как будто переклинило. Она забилась в угол на полу и лежала там до глубокой ночи, пока я не вернулся проверить ее. Упертая, точно папаша! Коршунова лежала на холодном полу, все время ворочаясь, и тогда я не выдержал. Не знаю почему. Просто не хотел, чтобы она снова так дико бухтела и мерзла, мешала мне спать. Я отодрал ее от пола и уложил на кровать. Мне нравилось, когда она рядом, и я сам не понимал почему. Девчонка так сладко пахла земляникой и, когда не смотрела на меня глазами врага, была точно котенок. Теплый и податливый. Когда же утром кукла глаза свои распахнула, я увидел там один только страх. Она начала драться, а после… затихла, оказавшись подо мной. Такая теплая, нежная, охуительно заводящая меня просто с полуоборота! Сучка застыла, как застывает кролик перед хищником. Глаза свои медовые прикрыла и даже дышать перестала. От ужаса. В тот момент Коршунова просто вывела меня из себя, и я ушел. Не мог смотреть на нее, иначе бы просто придушил, хотя нет, вру. Я бы ее снова трахнул, однако ее слез мне уже с головой хватало. Девчонка ревела после секса, будто я ее на части, блядь, резал, а не просто довел до оргазма. Сейчас же, поднявшись на второй этаж, я открываю дверь спальни и сразу замечаю свою добычу. Стискиваю зубы. Мне не нравится то, что я вижу. Кукла лежит в углу у валяющейся цепи, отвернувшись спиной, и даже не реагирует на меня. Совсем. – Почему ты снова на полу? Никакой реакции, будто со стеной разговариваю. Сука. Кулаки сжимаются сами собой. Эта упрямица голодает уже третий день, тогда как до казни еще полторы недели, и она должна выжить, а не умереть раньше тупо от банальной голодухи. И еще мне не нравится, когда она не ест. Мотылек так вообще на привидение похожей становится. И так слабая, а теперь вообще… даже силы сопротивляться мне у нее нет. – Ты меня слышишь? Подхожу к ней. Как гусеница, она залезла в кокон из одеяла, и видна только макушка темных волос. На мой голос не реагирует, хотя вижу, что точно не спит. Слышу только, как дышит. Сопит в моем присутствии тяжело как-то, просто на пределе. Чертыхаясь, одним рывком сдираю эту лабуду с нее и только тогда вижу худенькое тело, сжавшееся в комок. Мотылек глаза свои поднимает на меня всего лишь на миг, а мне почему-то херово от вида ее становится. Нет, она не ревет больше, не орет, но и глаза ее теперь стали какими-то… потухшими. Смотрю на нее. Бледная вся, губы пухлые сухие, а мне почему-то облизать их хочется. Я так и не поцеловал девочку ни разу. Не мог к губам прикоснутся, а теперь меня аж переклинивает от вида ее губ! До одури хочется ее отодрать с пола и просто облизать. Всю. Хоть и молчит, по сути, не делает ничего, но все равно манит меня к себе. Каждую секунду с ней это чертово сопротивление, в котором я не имею права проиграть. Она дочь врага. Она, блядь, сама мой враг! При виде меня девчонка быстро подбирается и, как ни удивительно, сама встает на колени, опустив голову, однако эта ее покорность мне не нравится. Ее всю шатает, притом сильно. От слабости, блядь, водит, как привидение! – Почему ты еду не брала? Тебя же кормили. Молчит. Смотрит куда-то мне под ноги. Вижу, как грудь ее поднимается. Тяжело, будто дышать ей трудно со мной рядом. – Ты меня слышишь? – повышаю голос, и тогда, наконец, кукла отвечает. Едва слышно, отчего мне приходится немного наклониться к ней. – Зачем? – Что зачем? – Зачем вам переводить на меня продукты? Не стоит, – говорит это тонким нежным голосом, а сама даже не смотрит на меня! В пол, в потолок – куда угодно, но не на меня, что просто выводит. Замечаю ее голую шею с новыми царапинами. Красными, свежими, воспаленными. Блядь, снова этот чертов ошейник снять пыталась, и я уже жалею, что вообще с ней вожусь. Это все не так должно быть. Я хуже только делаю и уже сам не знаю кому – ей либо себе. – Ты должна есть, не то сдохнешь! – рычу на нее, отчего девочка аж пошатывается от одних только моих слов. До чего же слабая. Черт возьми, она просто кипятит мне мозг! Молчит. Пальцами тонкими только рубашку белую перебирает, а я бешусь. Не знаю сам, чего она так меня выводит. – Посмотри на себя! Я голодом тебя не морю. Ты сама ни хера не жрешь, потому уже едва не падаешь! Усмехается как-то мрачно, прикрывая сонные глаза и облизывая пухлые сухие губы. – Вы же этого и хотите. Чтобы я уже быстрее… Подохла, как собака. Я облегчу вам задачу. Потом просто выбросите меня куда-то, и все. Вам так проще будет. Перестанет так сильно болеть. Здесь. Показывает рукой себе на сердце, и я вижу, как ее бледные тонкие пальцы сильно подрагивают. Она ослабла, и почему-то у меня внутри что-то жечь начинает. Сильно. Сучка…. Сжимаю зубы. Не хочу я такую игрушку. Девка как мертвец уже говорит. Вообще, блядь, как с куклой разговариваю! Покорная. Сломанная и покорная. Слишком даже, и я психую почему-то. Быстро перехватываю ее лицо, поднимаю за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Достало уже с привидением разговаривать. – Ты будешь есть то, что я говорю. Ты должна слушать меня. Мотылек переводит на меня какой-то соловьиный взгляд, поджимая пухлые губы, после чего руку поднимает и кладет поверх моей. Пальцами длинными, тонкими, нежными по коже проводит. Точно пианистка, мать ее. – Лучше сразу убейте. Сделайте это, и вам станет легче. Не надо тянуть. Нет, девчонка не кричит, шепчет едва слышно, а я отпустить ее не могу. Рука сжалась на ее лице бледном, таком красивом, кукольном, ненавистном мною и до боли несчастном. Заставляю себя отпустить ее и руку ее от себя отрываю. Отворачиваюсь, чертыхаясь. Лучше бы сразу убил – вот тут она права. Забыл бы уже, а теперь… хуже только делаю. – Я видела как-то, что у приговоренных к смерти есть последнее желание, которое всегда исполняют. Я не знаю, сколько часов или дней мне осталось прожить в этом мире, но у меня есть просьба к вам. Всего одна, – неженка говорит это как-то тихо, но я слышу, что она ходит по тонкой грани истерики. Тихой, мать ее, истерики. Оборачиваюсь. Мне становится интересно, что дочь Коршунова может попросить в качестве последнего желания. Помилования, продолжения жизни, условий? – Я слушаю. На удивление, девчонка просит меня совсем о другом: – Прошу… разрешите позвонить маме. – Она тебе не мать. – Мне все равно. Всего один звонок. Я просто… хочу услышать ее голос. Еще один раз, – мотылек произносит это как-то сбивчиво от волнения, тогда как у меня что-то сильно жжет где-то в груди. Не знаю, что это, но с каждым ее словом жжет все сильнее. Чистая. Она внутри такая, блядь, чистая и невинная, что мне аж дико от этого становится. Как она жила, как она выжила в этом мире, будучи такой… красивой внешне и внутри ласковой, нежной, доброй. Чувствую, как сильно напрягаются спина и плечи. Почему я вообще ее слушаю? Кто она такая? Никто. Просто вещь, игрушка, девочка без прав. Моя девочка. – Позволю позвонить матери, если начнешь есть. Вижу, как шестеренки в ее голове крутятся, после чего девчонка быстро кивает. – Поднимайся и ступай за мной. *** Мне кажется, за эти дни что-то во мне отключается. На удивление, я больше не плачу. Мне становится все равно. Вся моя жизнь, точно фильм, проносится перед глазами. Преподаватели, музыка, родители, вдохновение. Теперь все это стерлось, точно ржавым ластиком. Будто и не было ничего и я словно бы жила в каком-то панцире, не видя зла, творящегося вокруг. Зла, преследовавшего меня, ходившего за мной по пятам, чтобы присвоить и в конечном итоге убить. Сначала я от страха отказываюсь есть, а потом уже и правда мне не хочется, однако я быстро понимаю, что это плохая идея, так как с каждым часом моего голодания я становлюсь слабее. Когда Бес возвращается, я уже с трудом поднимаюсь, чтобы встать перед ним на колени. Наверное, я слабая, но мне не хочется больше ему дерзить. Этот демон добился того, чего хотел, получив послушную сломанную игрушку, с которой мог делать все, что желал. Я бы могла снова попытаться сбежать, однако почему-то теперь в этом не вижу смысла. Зачем биться о стену, меня ведь и так… казнят. Так какой в этом смысл? У Беса так сильно болит душа за семью, он так сильно ненавидит меня, что единственный вариант прекратить эту ненависть – моя смерть. Только так он сможет опустить все это. Только так реально отомстит за те зверства сполна, а я… просто пешка в этой игре, и, кажется, я была рождена, чтобы умереть от казни. Я уже это понимаю. Раньше у меня было так много планов, желаний и всяких девичьих хотелок, однако теперь все это кажется какой-то чепухой. Неважное, ненужное, неинтересное и… не мое. Впервые в жизни я начинаю ценить простое. Тепло, одеяло и свет. Я ничего не ем эти два дня и почти не поднимаюсь. Мне все равно уже, пусть хоть ногами меня забьет! Мне все равно! Зверь. Он от ненависти человека в себе убил. Так пусть и меня убьет, если ему так станет проще. Он входит в спальню громко, и по одному только звуку его ботинок я понимаю, что это Бес. Его парфюм разливается ароматом, как чертов наркотик, по комнате, однако я не поднимаюсь. Просто не могу видеть снова его глаза, полные ненависти. Ко мне, конечно, однако Бес не ждет. Он сдирает с меня одеяло и заставляет посмотреть на него. Холодные красивые глаза и огромный страшный шрам краснеет на его на лице, однако швов уже не нет, и в этот момент мне до дикости хочется прикоснуться к порезу, но я не делаю этого. Боюсь, что ударит, если честно, хоть Бес ни разу меня не бил физически. Только морально, испепелял, ранил, подчиняя себе всецело. Тогда я выдаю последнее, о чем еще думаю. Мама. Она не знает, где я, и точно переживает. Я просто хочу… услышать ее еще раз, даже если это будет наш последний с ней разговор. – Ты идешь или передумала? Поднимаю глаза на зверя, который стоит у порога, и не могу поверить в то, что слышу. Неужели он и правда… разрешит мне поговорить с мамой? Едва поднявшись, я пошатываюсь, видя перед глазами темные круги, однако они быстро рассеиваются, и я шагаю вслед за мужчиной. Выйдя за пределы комнаты, я останавливаюсь. А вдруг… вдруг это ловушка и Бес ведет меня в подвал или еще куда похуже? Во рту мгновенно становится сухо, все плывет перед глазами, и я бы упала, если бы меня не подхватили сильные руки. Его руки.