Глава 22

Девчонка ведет себя странно, и это мягко сказано. Мало того, что она с трудом выходит из комнаты, так и дальше едва плетется, все время оглядываясь назад. Я уже до лестницы почти дохожу, когда замечаю, что кукла падает. Как сломанная тростника, она кулем валится на пол, и я успеваю подхватить ее буквально в последнюю секунду. Обморок. Голодный, блядь, обморок. – Дура, сдохнешь раньше времени! Эй, приходи в себя. Легко хлопаю ее по щекам, и наконец мотылек глаза свои открывает. Еще более бледная, чем была до этого. Сжимается вся, как только меня видит, затихает, а я бешусь. Не знаю почему. То ли оттого, что ослушалась меня, то ли потому, что мне не нравится видеть ее такой… едва живой. – Не трогайте. Все хорошо. Я иду. Сама, – лепечет мне слабо, отчего я почему-то сжимаю зубы. Так она до завтра идти будет. – Я вижу, как ты сама. Подхватываю девчонку на руки и быстро сношу на первый этаж, отмечая, что она еще больше похудела за эти дни. Там уже реально нет пятидесяти килограмм. Хоть бы сорок было, и то с натяжкой. Как ее еще ветром не сдувает, сам не знаю. Усаживаю неженку на диван в гостиной, пока Надежда готовит ей еду. Сама же сучка не двигается. Упирается только рукой в край дивана. Видно, сил нет совсем, едва сидит в одной только моей рубашке, показывая мне голые острые колени, тонкие лодыжки и маленькие босые ступни. В голове тут же мелькают кадры, как она на сцене выступала. Смеялась, блистала, сияла от счастья, и что теперь? Сидит поникшая, тихая. Дышит тяжело, бледная вся, зашуганная, а прошло ведь всего-то не больше недели, как она со мной живет под одной крышей. Чертыхаюсь про себя. Я уже жалею, что все это затеял. Лучше бы убил сразу, а не так… медленно доводить ее до края и видеть все это, как она ломается. Бесит! Как я представлял, что еще и пытать дочь Коршунова буду… Смешно уже даже. Кого, блядь, пытать? Эту? Она и так уже на привидение похожа. Хоть бы до казни дотянула. С огромным трудом. – Дайте телефон, – говорит тихо, не смотря на меня. Вижу, что боится. Сильно. – Нет. Сначала ты поешь. – Пожалуйста! Вы меня обманете. Подхожу ближе и вижу, как мотылек забирается с ногами на диван. От меня подальше. – Я тебя хоть раз обманывал? Сначала ты поешь. Надежда как раз подходит и прямо в руки кукле сует что-то горячее. – Возьмите. Осторожно только. – Нет! Я не буду это! Видя тарелку, девчонка как-то странно на нее реагирует и закрывается руками, отчего у Надежды брови быстро ползут вверх. – Да чего ты, девочка? Это горячий бульон. Поешь. Бледня вон уже какая. Тебе лучше станет, покушать надо. Мотылек забивается в спинку дивана, прикрываясь руками, и тут я понимаю, что ни хрена. Не притворяется она, не сыграть такого. Девчонка, похоже, и правда боится брать еду от меня. Вообще, блядь, любую еду. – Оставь. Я сам разберусь. Киваю кухарке, и та понятливо скрывается, оставляя тарелку на столе рядом. Сажусь на корточки рядом с девчонкой. Что в ее башке творится… Голодная же, но даже не смотрит на еду. Совсем, тогда как я ни хрена не пойму, какого вообще происходит. – Может, скажешь мне, в чем дело? Мотылек мнет рубашку дрожащими пальцами. Дерганная вся какая-то. Того и гляди снова отключится. – Не н… надо. – Что не надо? – Не надо проверять меня! – рявкает, точно раненый зверь, обхватывая колени дрожащими руками. Чертыхаюсь про себя. Что-то мне не нравятся ее мысли и поведение. Совсем. – Тебя никто не проверяет. Тебе надо поесть. Мы договорились, помнишь? Как-то резко головой мотает, сильнее сжимая край рубашки. – Нет… Лучше д… дайте тот… корм, что тогда давали. Из миски. Мне не н… надо нич… чего больше от в… вас! Блядь. Да что такое! Я ее вообще не трогаю, а она заикается снова! Сжимаю кулаки, но отхожу от нее. Вижу, что переживает сильно, когда я близко. Блядь. Аж переклинивает ее. – Девочка, посмотри на меня. Голову поднимает, но не смотрит. Куда угодно смотрит, но не на меня! Упрямая сука. –Ты меня услышала? Я здесь. Сглатывает и наконец глаза свои медовые поднимает. Дрожит предо мной, как воробей. – Ты съешь то, что принесла Надежда. Это не проверка. Я не хочу, чтобы ты снова упала в голодный обморок. После я дам тебе телефон позвонить матери. Поняла? – Д… да. Наконец-то. Передаю ей тарелку и ложку. Берет одними пальцами, не касаясь меня, после чего отворачивается и начинает есть, опустив голову и закрывшись от меня ногами. Точно Маугли. Забавная. Даже очень. Через пару минут мотылек поворачивается, после чего поднимается и ставит почти пустую тарелку на стол. Замечаю, что ее щеки порозовели, а губы снова стали красными. Вижу, что немного пришла в себя после горячего. Уже хорошо. Уже лучше. Даю ей свой телефон. Этот номер не отследить, поэтому звонить можно хоть в рельсу. Протягивает руку и осторожно берет мой телефон. Так же, как и тарелку. Вообще меня не касаясь. – С… спасибо, – шепчет, после чего начинает увлеченно набирать цифры номера, но не жмет на вызов. Вместо этого поглядывает на меня. Ждет. Ладно. – У тебя минута. Отхожу от нее, хочу выйти совсем, но не делаю этого. Останавливаюсь за диваном, чтобы девчонка не видела меня. Я же вижу ее отлично, как и слышу. Через пару секунд доносятся гудки телефона, а после я слышу ее встревоженный голос: – Алло, мамочка! Это… Ася. *** Я думала, что мне больно из-за того, что я давно не слышала мамы, но оказалось, нет. Настоящая боль проткнула мне грудь, когда я услышала ее голос. – Ася… Асенька, это ты?! Где ты? Где ты, родная? Сжимаю трубку сильнее. Только не плакать. Не плакать. – Мам, прости, что так резко пропала. – Дочка, где ты?! Откуда ты звонишь? Что случилось? Мы с отцом с ума тут сходим! Сглатываю. Ее голос не узнать. Она плачет в трубку, а я не могу… мне сердце рвет на части. – Мам, я уехала… На работу. Срочно. Выступление там… Так получилось. Прости, что не предупредила. В трубке раздается молчание, и я понимаю, что она мне не верит. Не могла я никуда уехать, и ни на какую работу тем более. – Мам, не плачь, пожалуйста. – Детка, скажи правду. Где ты? – Я уехала. – Куда приехать, скажи, я заберу тебя! – Нет, не надо. Все хорошо. У меня все. Хорошо. Выдавливаю из себя улыбку, но голос дрожит. Я не умею врать матери, и она это прекрасно слышит. – Ась, тебя никто не обижает? Скажи мне правду, дочка! Этот вопрос режет по сердцу. Я оглядываюсь назад и вижу Беса. Он стоит, облокотившись о косяк двери, и смотрит на меня, сложив крепкие руки на груди. – Нет, меня никто не обижает, ты что. Все хорошо. Быстро вытираю слезы. Мне нельзя рыдать в трубку, иначе маме еще хуже станет, а я и так им уже сделала больно. – Ася, когда мы сможем увидеться?! – Скоро. Мы обязательно увидимся. Пожалуйста, не переживайте за меня. В трубке снова тишина, и я слышу одни только всхлипы. – Мамочка, пожалуйста, плачь. – Не могу, дочка! Ты пропала, а у отца случился инсульт на нервной почве. Парализовало всего. До сих пор в больнице. Недвижим. Не говорит даже. Только вижу по глазам, что о тебе спрашивает. Переживает. Руки немеют, и я прикрываю глаза, не в силах сдержать слезы. – Простите. Простите меня! – Бог простит, дочка. Я знаю, что мне дали всего минуту, и она уже заканчивается, поэтому спрашиваю то, что должна спросить: – Я приемная дочь, мам? Слышу дыхание в трубке, а после всхлип. Мама плачет, а меня от боли всю выкручивает. – Ась, почему ты спрашиваешь это? – Просто ответь на вопрос. Да или нет? Жду и боюсь получить ответ. Пожалуйста… Пусть Бес ошибется! Пусть это все будет просто страшной ошибкой. – Да. Ты приемная. Затихаю. Сердце разрывается от правды этой черной. Вся моя жизнь – обман. Все, во что я верила, – лишь иллюзия счастья. – Мы удочерили тебя, когда тебе было всего три месяца! Ты была еще совсем крошкой. Я ни разу не видела твоих настоящих родителей. Усмехаюсь горько. Зато я видела своего настоящего отца, а точнее… результат его деятельности на той страшной пленке. – Почему… почему вы не сказали мне? – Прости, мы так любим тебя, не смогли ранить, доченька. – Спасибо… что дали мне шанс на жизнь. Я правда благодарна. – Ася, Асенька, когда ты вернешь… Отключаю вызов, видя, как Бес подходит ко мне. Не знаю, он что-то слышал или нет. Мне теперь все равно. Он прав. Прав во всем. Я дочь Коршунова. Дочь убийцы и зла. Я и сама, наверное, зло. Просто еще не поняла этого. Поднимаюсь и протягиваю мужчине телефон. Молча. У меня нет слов. Только в груди болит. Сильно. Поднимаюсь в свою тюрьму, или как это называется. Знаю, что сбежать не выйдет, да и какой смысл. Монстр везде меня найдёт, даже из преисподней вытащит. Осторожно ступаю по коридору и слышу, что он идет за мной. Как хищник за своей добычей, которую рано или поздно разорвет. Лучше рано, конечно, потому как ожидание казни хуже самой казни. Оказавшись в комнате, я до жути хочу залезть на кровать и просто закрыться одеялом от всех, однако я знаю, что, если лягу туда, эту ночь тоже проведу рядом с Бесом, а я не могу… Не могу его касаться, умирать от страха рядом с ним, желая хоть раз ощутить его ласку. Не могу не опасаться повторения боли, хоть прошлый раз он и не был жесток. Мое тело неправильно реагирует на Беса, он жесток и опасен, поэтому я боюсь к нему приближаться. Бес внешне такой красивый, но его ненависть ко мне доводит меня до края. Мне жаль его семью, жаль, что он пережил такое, но больно от его ненависти. Как ни странно, мне все еще может быть больно. Я прохожу мимо кровати и иду в свой любимый угол. Там все еще валяется цепь, на которую Бес сажал меня один раз. Усмехаюсь горько… Любимая цепь любимой суки. Его суки! Аж смешно становится. До встречи с Бесом я даже слов таких не произносила. Я знаю, что надо делать. Он хочет этого. Набрав побольше воздуха, я поворачиваюсь к мужчине и медленно становлюсь перед ним на колени. Беру в руки эту цепь, обжигая пальцы и стараясь не заорать в голос от горя. Вот она, моя судьба. Та, наверное, которую я заслуживаю, будучи родной дочерью своего отца – Коршунова.