Глава 23

После звонка матери девчонка затихает и становится точно заряженная мина. Она ни слова не пророняет, но я вижу, что мамаша ей явно не о ромашках плела, потому как кукла теперь едва сдерживает слезы, и я вообще жалею, что дал ей позвонить. До этого она еще хоть как-то держалась, однако теперь все. Ее просто разнесло. Точно привидение, в моей белой рубашке девчонка проскальзывает обратно в комнату, однако вместо того, чтобы лечь на кровать, опять плетется в угол. Еще миг, и я просто охреневаю, когда вижу, как кукла молча становится передо мной на колени, убирает копну волос с шеи, берет эту чертову цепь и протягивает мне. Не понимаю ее. Что изменилось за эти дни. Послушание? Хрен там. Скорее, обреченность. Полная. – Убери. Я не стану тебя привязывать больше. Быстро головой мотает, и я вижу, как сильно дрожат ее пальцы, которыми она цепь эту держит. Белые снова стали, как у мертвеца. – Нет. Я… сука. Ваша сука. А сука должна на цепи сидеть, как и положено. Мотылек не смотрит мне в глаза. Не ревет, не перечит. Боится только. Дрожит постоянно. Сильно. Стискиваю зубы. Что-то мне не нравится теперь ее поведение. Слишком спокойная. Слишком… на грани. – У тебя болит что-то? – гаркаю на нее, но девчонка не двигается. Не реагирует на вопрос. Как застыла вся. Расстроенная, даже сейчас красивая, точно кукла. Сломленная. Мной. – Ты меня слышишь? – Нет… хозяин. Не болит. Хозяин. Почему-то режет слух. Назвала, наконец, однако почему-то мне так не интересно. Больше, блядь, не интересно! Я вижу, что ей больно. Хоть и не говорит. На шее все еще отметины красные, свежие раны. Снова себя драла. Дура малолетняя. – Посмотри на меня. Медленно поднимает голову, но не смотрит. На пол смотрит, но не на меня. Ресницы длинные кукольные трепещут, дышит медленно, тяжело. – Я сказал, посмотри на меня! Поднимает на меня медовые глаза, а там слезы стоят. Океан уже просто плескается. Блядь. Какая она… ненавидимая мной и все равно невыносимо печальная! Не удерживаюсь, провожу рукой по ее руке. За ладонь маленькую беру, касаясь нежной бархатной кожи. Не отшатывается кукла, не царапается, как обычно, а замирает. Глаза только свои прикрывает, и я вижу, как из глаз ее слезы капают прямо мне на руку. Стискиваю зубы. Она как сука покорная стала теперь, что хочешь с ней делай! Вот только почему мне это не нравится, сам даже не знаю. Бесит просто. Неимоверно! Я понимаю, что просто до одури хочу снова увидеть, как глаза ее сияют и как улыбается девочка мне скромно, как тогда на сцене, однако нет больше блеска. И улыбки нет. Вообще, сука, ни хрена нет для меня. Печаль одна только в ее глазах плескается, а я бешусь от этого. Я ее, похоже, запугал настолько, что девочка движение лишнее сделать боится. Как кукла неживая, расстроенная стала. Говорил же Виктор: застрели и не морочься, так нет, блядь, я поиграть захотел! Вот и результат, только он мне совсем не нравится. Осторожно вынимаю эту цепь из ее руки и на пол бросаю. Не нужна она ей. Это была херовая идея – куклу на цепь сажать. Она на ней едва не повесилась тогда. Так сильно тянула, а теперь шрамы одни только остались, которые она то и дело раздирает, раня нежную кожу. – Поднимайся и давай на кровать. Успокоиться тебе надо. Мотылек как-то тяжело дышит, смотря на эту цепь, а после на кровать, и вдруг начинает смеяться. Заливисто, громко хохочет, глядя прямо на меня, показывая такую милую и одновременно с этим сейчас страшную улыбку, и я понимаю, что все. Вот она – финальная точка. Так быстро. Даже недели еще не прошло. Я ломал эту куколку так, как сам хотел, вот только результат превзошел даже мои ожидания. Она теперь на привидение больше похожа, чем на дочь моего врага, и я в этом особенно постарался. – А если не лягу в кровать, то что? Что сделаете? Изобьете, закидаете камнями, что, мать вашу?! При этом девочка как-то дергается и тянет руки к шее, начиная ошалело дергать ошейник, снова раздирая кожу до крови. Она ревет и смеется одновременно, и смех этот дикий, истеричный, неправильный. Сама себя до края уже доводит. Блядь. – Убери руки. Не надо себя еще больше ранить. – А смысл… какой в этом всем смысл? Вы ведь все равно меня убьете, так зачем мне вас слушаться? Выиграть еще день, неделю, месяц? К черту. К черту всех вас! При этом кукла цепь быстро с пола хватает и обматывает ею свою шею, начиная ошалело ее тянуть. Она специально делает себе больно, даже не смотря на меня, и тогда уже я срываюсь. – Перестань, дура! – рычу на нее, подхожу и от пола отрываю, но эта сучка, точно полоумная, даже не думает отпускать цепь. Она начинает отбиваться от меня, издавая какое-то судорожное карканье, вырывающееся из ее груди. – Не надо! Не т… трогайте. Я лишь вещь для вас, кусок мяса, тварь! Я такая же, как мой отец! Слышите?! Так чего вы ждете?! Мотылек не плачет, нет. Она воет, как раненая волчица, загнанная в угол. Ее ноги подгибаются от слабости, а у меня сжимаются кулаки. Не так… Не так все должно быть! Не с ней. Она слишком слабая, слишком нежная. Эта девочка уже не выдерживает и сама себя угробит до казни, если так и дальше пойдет. – Успокойся! Тихо! Быстро руки ее перехватываю, разматываю с шеи цепь, которую бросаю на пол и ногой отодвигаю на всякий случай, но эта девка все никак не угомонится и, точно одичалая кошка, пытается вырваться из моих рук. – Я не буду… не буду больше вас слушать! Хватит! Прошу, убейте меня, сделайте это сейчас! В какой-то момент кукла реально будто звереет, разрывает на мне рубашку и царапает мою грудь своими ногтями до мяса, и тогда я уже сам выхожу из себя. Сука. Вывела все-таки. Доигралась, блядь. Видя, что натворила, мотылек затихает и даже перестает дергаться. Замечаю только, как опасно блестят ее глаза. Как у загнанного зверька. Смотрит дико на меня и как-то ошалело, а у меня грудь жжет от ее яда. До крови кожу разодрала. Сука. – Я вас п… поцарапала. С… снова, – лепечет нежным дрожащим голосом, а я сжимаю зубы. Она опять заикается. Да что с ней такое?! Ничего. Это я. Я, блядь, сделал это с ней. – Так дав… вайте, от… трубите мне пальцы! Вам же это нравится – уб… бивать меня по частям! – Хватит. Успокойся, я сказал! Не действует, кукла почему-то пугается еще больше меня, и тогда я хватаю ее за плечи, встряхиваю, однако девчонка громко вскрикивает. Она тут же тянет руки к ошейнику, а я замечаю свежие капли крови на ее шее. Снова разодрала себе кожу. Отлично. Просто заебись! Я понимаю, что посадить эту дуру на цепь сейчас будет вовсе не наказанием, а наградой для нее, ведь она этого и хочет. Жаждет, как я вижу, и нет. Этого она не получит. Я всегда был равнодушен к женским соплям, но эта истерика… просто выводит меня! Ее всю трясет в моих руках, и я понимаю, что если эта неженка не успокоится сейчас, то просто сдохнет тут. На месте. – Быстро успокоилась! – ору на нее, но, блядь, ни хрена не действует. Теперь мотылек не только ревет, но и икать начинает. Смотрит на меня и ревет уже просто крокодильими слезами. Сучка. Не знаю, какого происходит в этот момент, но у меня больше нет слов. Я не знаю, как ее успокоить и прекратить эту вселенскую печаль вперемешку со страхом. Меня никто в жизни не успокаивал, поэтому я просто сгребаю девчонку в охапку и впечатываю в свою грудь. Обхватываю ее и к себе прижимаю, гладя по волосам. Как еще ее успокоить, ума не приложу. Зачем так делаю, тоже не понимаю. Не хочу просто, чтобы ревела. Она мне весь пол слезами своими зальет. – Перестань. Тише. Оказавшись совсем рядом, девочка затихает, не двигается секунду, а после… протягивает тонкие руки и обнимает меня. Сама! Едва ощутимо пальцами лопаток касается через рубашку, к груди прижимается щекой. Прямо туда, куда еще недавно когтями впивалась, и я просто охреневаю от движения этого. По телу словно разряд тока проходит. От ее прикосновения, тепла и земляничного запаха, который сносит мне крышу. Затихает мотылек. Слышу только ее судорожное дыхание и вижу, как сильно содрогаются хрупкие плечи, а еще… я чувствую ее сердце. Оно таранит мне грудь, точно отбойный молоток. Очень быстро, все время сбиваясь с ритма. Оно показывает, что моя жертва еще жива, хотя я прекрасно понимаю, что у нее почти не осталось времени. Булат приезжает раньше, уже через три дня. Эта девочка доживает свои последние часы до казни. Казни, в которой я должен выступать палачом.