Глава 30

Я не успел забрать ее и спрятать. От Булата, его людей, от себя самого. Он вернулся раньше, без предупреждения, сгорая от желания мести. Той самой, которая и во мне тлела, однако которую совершать я уже не хотел. Я хотел ее боли, слез, но не смерти. Я понял это в ту ночь, когда мотылек прилезла ко мне греться. До одури нежная, трепетная девочка. Она источала боль. Она словно сама уже стала этой болью, которой я ее пропитал. Девчонка мне не поверила тогда сразу. Я видел это по ее глазам, однако у нее не было иного выбора, и она это тоже прекрасно понимала, поэтому и ухватилась за ту ниточку, садясь ко мне в машину. Я действовал на автомате, понимая, что каждая секунда на счету. Девчонка должна была умереть, да вот только позволить больше этого я не мог. Я думал, что успею ее вывезти и спрятать, ведь было еще три дня, но нет. Как только мы отъехали от дома, я увидел хвост. Это был первый раз, когда Булат следил за мной, что, конечно, мне не понравилось. Мы давно не виделись, он перестал мне доверять, а значит, стал опасен даже для меня. Ее глаза в тот момент, когда мотылек поняла, что я не спасать ее везу, а убивать… В них было разочарование. Такое сильное, словно эта девочка еще думала, что во мне еще что-то живое осталось, тогда как там не было уже ни хрена. Один только пепел остался. Камень. Она так часто называла меня каменным, холодным, и мне даже нравилось это. Будто это было самым теплым, что я вообще когда-либо слышал в своей жизни. Тогда на трассе я понял, что нестись от хвоста нет смысла и, что хуже всего, у мотылька больше нет шансов на жизнь. Людей Булата больше, моя охрана осталась дома, а это значило, что, если дядя хоть что-то заподозрит, они завалят нас обоих на месте. Даже спрашивать не станут, какого хрена я увожу девчонку перед казнью. Это все было импровизацией, и у меня не было никакого плана. Только тогда, на скорости под двести километров в час, я просчитывал ходы, и, блядь, ни в одном случае у меня не получалось так, чтобы не казнить девочку! Она должна была умереть, и умереть так, чтобы Булату понравилось. Чтобы он остался доволен и перестал меня пасти на каждом, блядь, шагу. Следом за Булатом мне стал названивать Виктор. Он уже тоже узнал, что нас пасут, однако и помочь ничем не мог. Хотя нет, с гробом он все же помог. Это был самый жестокий, но единственно возможный вариант казни, который я для нее выбрал. Тогда же девчонка набросилась на меня. Впервые с такой силой дралась, не на жизнь, а на смерть. Если бы у нее был нож, она бы вспорола мне шею, и я ее отлично понимал, однако времени на истерики не было. Ни у нее, ни у меня. Я прижал девчонку к сиденью, и тогда она затихла, хотя назвать это спокойствием было невозможно. Тихая истерика и ужас, плескающийся в ее глазах. В лесу было много народу. Булат взял лучших людей, а это значило, что казнь должна состояться сегодня и эта девочка поплатится за все, что сделала ее семья моей. *** Я вытащил девчонку из машины, которая от страха почти не упиралась. Она была ослабшей, босой и дрожащей от тихой истерики. В ее глазах плескался ужас, и как ни странно, мотылек не отходила от меня. Даже на шаг не отлипала. Меня удивило такое ее поведение. В доме она была более смелой, но здесь… нет. Увидев Булата, кукла начала прятаться за моей спиной, словно я меньшее из зол, тогда как в реальности все было наоборот. Она от меня должна была прятаться и от меня бежать, так как именно я должен был стать ее палачом. Повесить, застрелить, зарезать или просто отдать быкам Булата на растерзание. От нее бы ничего не осталось. Мотылек бы умерла сразу. В первые же минуты. Вариантов казни было много, однако правильный только один. Коршунова должна была поплатиться за все, что сделала ее семья, а я наконец обрести покой. Все шло как надо, за исключением того, что, блядь, девочка начала реветь. Снова и такими слезами, что смотреть на нее уже было невыносимо. Увидев, как начали копать для нее яму, мотылек упала на колени. И если сначала она еще говорила спокойно, то после в ней что-то перемкнуло, и она опять начала заикаться. Я думал, что хуже быть не могло, но оказывается, могло. Стало хуже, когда девочка начала молиться. Нет, не за себя, эта, блядь, святоша, за мою душу молилась, которой у меня, конечно, не было. Вместо того чтобы за себя Бога просить, мотылек за меня просила. Впервые в жизни кто-то вообще думал обо мне. Она не играла. Я видел ее реакцию, и каждая эмоция была настоящей! Я не видел куклу еще такой. Она ластилась ко мне, точно котенок, тогда как я думал, как ее убить. Девчонка терлась щекой о мою ладонь, тогда как я просчитывал, сколько земли уже вырыли для гроба. Ее пальцы очень быстро стали ледяными, даже более холодными, чем обычно, однако руку свою она не отпускала. Такое поведение могло бы польстить мне, однако в тот момент это больше так не работало. Я не мог смотреть на нее такую… убитую горем, дрожащую передо мной, молившую меня не убивать ее, тогда как сам отлично понимал, что должен! Коршунова здесь для этого, она вообще рождена для того, чтобы умереть от моей руки! Застрелить девчонку было бы самым быстрым и верным решением. Она бы умерла быстро. Я бы сделал так, чтобы даже не мучилась, однако под корень срезал эту идею. Нет. Только не так. Не так! Бросив взгляд на Булата, я увидел азарт в его глазах. Ему нравилось смотреть на то, как моя девочка была покорна мне. Как она руку мою целовала, как не отлипала от меня, ища защиты. Его явно забавляло это представление, вот только мотылек не играла. Девочка просто выбивала себе шанс на жизнь, которого у нее не было. Яму рыли чертовски долго. Мерзлая земля хреново поддавалась лопатам, однако все же через несколько минут все было готово. Виктор привез гроб, который опустили вниз, а мотылек, увидев его, заплакала от ужаса. Точно ребенок, захныкала в голос, хотя, по сути, она и была еще ребенком! Наивная и доверчивая, слабая, чистая, моя! В этот момент она окончательно сломалась. Я видел это по ее взгляду, хотя там была еще последняя ниточка – надежда. Мотылек держалась за нее до последнего и не отпускала. Она все еще верила в добро, будто все эти годы жила в каком-то розовом пузыре, хотя так оно было. Эта девочка не знала, что такое боль, месть и предательство, до встречи со мной. Я показал это ей в полной мере, окунув лицом в такую грязь, от которой ей уже оттереться. Тянуть дальше было нельзя. Я видел, как дрожат ее пальцы и белеют губы от холода. На заплаканное лицо часто падал снег и таял на ее губах, вкуса которых я так и не ощутил. Тогда я достал нож и полоснул ее дрожащую маленькую ладонь лезвием. Так было нужно. Так, блядь, было необходимо, поскольку я не хотел перерезать ей глотку, ведь тогда даже призрачного шанса у нее бы не было. Нежная кожа мгновенно поддалась, будто я резал масло. Девочка вскрикнула, скорее даже от испуга, однако отпустить я ее уже не мог. Я должен был отомстить за семью при Булате, что вскоре и сделал. Я умыл заплаканное лицо ее же кровью, которая мгновенно оставила алые следы на губах, носу, щеках, лбу. Мотылек крупно задрожала, видя свою кровь, тогда как я просто смотрел на нее. Без единой эмоции внешне и подыхая внутри. За ее боль, которую уже чувствовал клинком у самого сердца. Булат аж взвыл от такого цирка, но тогда я не жалел об этом. Лучше я сам, чем он коснется ее. Коснется той, которая уже принадлежала мне. Эта ниточка между нами. Надежда, за которую даже тогда держалась Коршунова, натянулась до предела. На удивление, даже после того, как я ее порезал, дрожа от ужаса, девочка не отпрянула от меня. Нет. Напротив, порезанной ладонью она с силой схватила меня за руку и глаза свои подняла. Полные слез, отчаяния и невыносимой боли. Наивная. Она все еще надеялась, тогда как я понимал, что это все. Она жертва, и она умрет. Иного быть не может. Я должен ее казнить. Чтобы лишить ее жизни за тех, кого потерял. И тогда мотылек начала говорить. Каждое слово ей давалось с надрывом, так как она безумно заикалась и не смотрела ни на кого, кроме меня. Хозяин. Снова произнесла сама. Признала меня, вот только это уже ничего не меняло. Она жертва, а я ее палач. Все, блядь, предельно ясно! Кукла ладонь мою сжимала и прижималась к ней лицом, ластилась ко мне, как котенок, однако это все было бессмысленно. Это, блядь, уже не работало, и я разорвал эту нить между нами. Я ее буквально оторвал от себя и толкнул назад. Она упала, как сломанная тростинка, прямо в яму. Пару секунд девчонка приходила в себя, а после… начала кричать. Громко, истошно, задыхаясь от ужаса, однако ее крики быстро заглушила крышка гроба, и тогда ее просто начали закапывать. Все было предельно просто. Я же стоял рядом и горел, проклиная самого себя за это. *** Как она кричит, пока ее закапывают. Громко, истошно, просто на разрыв аорты. Девочку слышно даже под двумя метрами земли, а я стою и смотрю молча, как охрана Булата зарывает ее могилу. Рыхлая земля падает на крышку гроба, хороня заживо ту, которая уже моя, которая признала меня своим хозяином и покорилась. Конечно, мотылек от отчаяния это сказала, но все равно. Услышать это от нее больше не было приятно. Это было странно, ведь я понимаю, что вот теперь я ее сломал. Окончательно. Как тростинку эту девочку согнул и выкинул. Я ей отплатил за семью, как и хотел. Все так, как я и хотел, только, блядь, почему я все еще слышу ее крики, которые раздирают у меня все изнутри в клочья?! – Молодец, Тимур, отец бы гордился тобой! Булат подходит ко мне и хлопает по плечу. Вижу, что он доволен казнью. – Отца здесь нет. – Зато есть я, и я невероятно горд, что вырастил тебя именно таким! Ты отплатил за кровь семьи по достоинству, хотя надо было сделать это раньше. Хорошо, что ты нашел ее. Тварь должна поплатиться за грехи отца! То, что сделал Коршунов, не прощают. – Я знаю. Через пару минут я замечаю, что девчонка перестает так сильно кричать. Она вообще резко затихает, вероятно, просто отключившись. И теперь я слышу лишь звуки рыхлой земли, сбрасываемой лопатами, которая смешивается со снегом и падает в могилу. – Тимур, поехали ко мне, я тебя три года не видел. Давай посидим, я буду здесь только три дня. – В следующий раз. – Не пропадай, ведь ты уже вернулся с войны! Я хочу чаще тебя видеть. Не раз в три года. Булат протягивает руку, и я крепко ее пожимаю. Из могилы уже ни звука. Все стихает, и мы расходимся по машинам. Я сажусь за руль, сжимая его до хруста, и выезжаю из леса на трассу, чувствуя, как внутри все просто пылает огнем. Я отомстил. Отомстил ей так, как и хотел, вот только почему-то у меня такое ощущение, что я сам себя казнил. Лучше бы я сдох, чем она, эта девочка нежная, умирала так жестоко от моей руки.