Глава 46

Год назад Сука! Охрана Булата провожает меня до самого дома, не отставая ни на миг, в то время как я подыхаю. От боли. За нее. За ту, которая в земле лежит, в гробу этом деревянном, на глубине двух с половиной метров. Я мог бы сыграть иначе. Передумать, постараться защитить ее и тогда… сдохнуть вместе с девочкой. Стать предателем и тут же умереть от руки дяди. Булат не прощает ошибок, сомнений и отступников, которым я, конечно, уже стал. Я стал предателем уже тогда, когда подумал впервые, что кукла не должна умереть. Нельзя ей, только не этой девочке с медовыми глазами. Нежная, ранимая, ласковая. Она мой враг, сука, которую я наказывал и делал больно, она же мое наваждение. Я вжимал педаль газа и горел, понимая, что прямо сейчас девчонка умирает. От холода и нехватки воздуха, от ужаса, боли и моей жестокости. Бросив взгляд на зеркало заднего вида, понял, что Булат меня проверяет, и это было странно. Когда он потерял веру в меня? Когда понял, что я могу дать слабину, хотя сегодня я уже развеял все его опасения. Дядя остался доволен цирком с кровью и могилой, который я там устроил. Я видел это по его взгляду. Булат был счастлив видеть, каким, сука, ублюдком меня вырастил. В тот момент я смотрел на дорогу, а видел ее лицо, глаза блестящие от слез, дрожащие губы. Чувствовал ее вечно холодные руки, мягкость длинных волос и земляничный запах. «Моя», – отбивалось уже где-то в башке, въедалось в костный мозг, текло по крови. Моя девочка, которую я сам толкнул в могилу, и ее крики, ее, блядь, истошные крики выжигают у меня все изнутри. Времени ныть не было, и, как только понял, что меня больше не пасут, я заехал во двор дома, сменил машину, зная, что в ее багажнике есть лопата. Я не готовился к такому дерьму. Оно просто произошло. Лопата же… пригодилась. Виктора нигде не было, поэтому ждать его я не стал. Я развернулся и другой дорогой погнал к ней. К той, которую своими руками уничтожил. Я ехал на пределе, выжимая из машины максимум, и впервые в жизни боялся. Боялся ее потерять как проклятый. Боялся не успеть, ведь отлично понимал, что уже прошло сорок три, сука, минуты, как она лежит под мерзлой землей. В деревянном гробу, зимой, в одной только рубашке. Я заехал в этот лес и, припарковав машину, вышел на улицу. Наши следы уже успело занести снегом, и я увидел только свежую могилу. Ее, блядь, чертову могилу. Я не знаю, что творилось тогда у меня внутри. Совесть? Ха, не смешите. Нет. Это была боль. Меня рвало на части, и я не знал, что с этим делать. Впервые в жизни у меня болело в груди и очень быстро стучало сердце. Кукла ведь говорила, что оно есть у меня. Она его нашла быстрее даже, чем я сам это сделал. Вынув лопату из багажника, я подбежал к могиле и начал копать. Я разрывал эту чертову землю, не обращая внимания на то, что по локти уже в грязи. Мне было похуй на это. Мне было уже на все похуй. Я просто хотел ее достать. Увидеть, к себе прижать тело куклы, которую сам же и убил. Коршунова. Она все еще была моим врагом, сукой, пленницей, но мне было все равно. Она оказалась даже хуже отца, так как сделала меня предателем семьи, заставила чувствовать хоть что-то! Впервые за столько лет после гибели родителей я почувствовал, и это была боль. Острая, невозможная, разрывающая боль и нежность. К ней, к этой девочке, которую я собственноручно казнил. Прошло несколько минут, пока я раскапывал ее свежую могилу, однако никакой усталости я не ощущал. Я считал минуты, так как отлично знал, что в этом гробу у девочки ограничен воздух, и лимит этот даже с ее комплекцией уже достигает предела. – Быстрее. Давай. Давай же! Лопатой уперся в твердую крышку гроба и тут же откинул ее в сторону. Дернул вверх, открыл ящик и увидел ее. Белая как снег девочка лежала в гробу. Ее ноги были чуть согнуты, а пальцы уже начинали синеть, как и губы. Она была без сознания, и тогда, подхватив ее, я приложил пальцы к артерии на увенчанной шрамами нежной шее. Замер, пытаясь услышать пульс, тогда как у самого стучало уже где-то в горле. Хоть маленькое биение, хоть что-то. – Ну же. Черт возьми, дыши! Мотылек была ледяной, вся в крови и земле. Ее рубашка разорвалась, а пальцы были содраны до крови. Она боролась. До последнего, я это слышал. Ее истошные крики намертво въелись мне в мозг. Мотылек не сдавалась, даже когда ее закапывали. Из ее порезанной руки уже не текла кровь, а пальцы были ледяными и белыми. Я держал девочку в своих руках, точно снежную куклу, которая совсем не двигалась. Я встряхнул куклу, но она не приходила в себя, совсем не реагировала и лишь безвольно висела на моих руках. Сломанная. Мною. – Давай же! Не смей мне тут умирать. Девочка, открой глаза! Под пальцем очень легко что-то запульсировало, и я понял, что она еще дышит. Очень слабо, но все равно. Еще есть шанс. Мизерный, но есть. Я поднял ее на руки, понимая, что у меня мало времени. У куклы сильное обморожение, шок и едва бьется сердце. Прижав девочку к себе, я вытащил ее из могилы и тогда же увидел Виктора. Запыхавшегося, с безумным ошарашенным взглядом. – Что ты творишь Тимур?! – А ты не видишь? – Если Булат узнает, ты ляжешь с нею рядом первым! – Виктор орал на меня, тогда как я мысленно просил, чтобы она не умирала. Не знаю, у кого просил. Я ни в кого не верю. Просто не хотел, чтобы кукла умерла от моей руки. От моей, блядь, ненависти. – Мне похуй уже! Я не успел ее спасти. Булат вернулся раньше. Я ни хуя не успел! Машину заводи! В больницу едем, срочно. Из горла рычание какое-то вырвалось, и все, что я мог, – прижать девочку к себе, как полуживого котенка, стараясь ее хоть немного согреть. – Да она же умерла! Не шевелится даже. Господи, зачем ты ее откопал?! – Еще нет. Есть пульс. Мы ее довезем! Она должна жить. Блядь, Виктор, делай, что говорю! – Чертов безумец. Так и знал, что что-то тут не то. – Поехали. Быстрее! – Садитесь. Прижимая куклу к себе, я залез с ней в свою машину. Виктор сел за руль. Девочка не приходила в себя, хоть я и пытался ее разбудить, но нет. Она была в критическом состоянии, и я отлично понимал, чем это для нее может закончиться. – Давай быстрее! Едем! Виктор поддал газу, тогда как я с силой прижал куклу к груди. Взял ее тонкие пальцы в свои, пытаясь согреть руки и ощущая покалывания в ладонях. Ее лицо было испачкано кровью, а мягкие волосы изрядно вымазаны в земле. – Как ты понял, что я тут? – Видел, как ты смотрел на нее перед казнью. Булат не заметил, а я заметил. Хотел проверить и не ошибся. Ты вернулся. За ней. Сумасшедший! – Не знаю, что бы делал без тебя. – Я такой жестокой казни еще не видел. Зачем такой способ? Ты не хотел ее убивать. Кого угодно, но только не ее. – Я хотел, чтоб жила. Хоть один шанс чтобы был. – Все это представление только для Булата? – Да. Зачистите там все. Я сильно наследил. – Конечно. Виктор коротко кивнул, а я разорвал свою рубашку и перевязал кукле руку. Ее ресницы трепетали, и она едва дышала. Не шевелилась, не ревела со мной рядом, как обычно. Она просто… словно застыла в этой боли. – Так надо было! Слышишь? Я не мог поступить иначе, – я сказал ей это, но, конечно, она не услышала. Девочка была без сознания и вообще не шевелилась. Я расстегнул свою рубашку и прижал ее к себе. Ближе. К груди приложил. Она всегда грелась об меня. Как котенок. – Ну же… возьми моего тепла, девочка! Хоть немного. Приди в себя. Не смей мне тут умирать, слышишь! Ее пухлые губы были белыми, перепачканными кровью, и мне захотелось ее поцеловать. Впервые, но я не смог. Не имел права после того, что сделал. Я держал ее за руку и в какой-то момент перестал чувствовать ее пульс. Он словно пропал. На секунду, тогда как меня будто ведром ледяной воды облили. – Девочка. Открой глаза, приди в себя! Тебе рано. Рано еще. Блядь! Сука, блядь! Мне хотелось выть, орать, крушить все вокруг. Больно. Ей было очень больно. Я сделал для этого все, казнив с собой жестокостью. Так никогда не казнили женщин. Так, блядь, даже собак никто не убивал. Заживо. Закопать заживо – хуже смерти. Вот какую казнь я для нее выбрал. Чтобы девчонка выжила. Чтобы был шанс, хоть минимальный шанс на жизнь. – Тимур, ну что там, живая? – Не знаю. Я не слышу ее пульса! Виктор, подай куртку! Там, на переднем сиденье. – Держи. Взяв свою куртку, я укрыл ею девочку, все так же продолжая прижимать ее к своей груди и ошалело проверять пульс, который все же стучал, но с каждой секундой все слабее. – Не смей мне тут умирать. Слышишь? Только не так. В этот момент я стал окончательным предателем семьи, но, честно говоря, мне уже было похуй. Я просто хотел, чтобы эта девочка ледяная в моих руках выжила.