Глава 47

Год назад Мы доехали до больницы за шестнадцать минут, а точнее, просто долетели. Виктор выжимал максимум, а я… считал секунды, все это время прижимая куклу к себе. Она не приходила в сознание даже на минуту и с каждым километром становилась все бледнее. Девчонку сразу же забрали в реанимацию, а я вышел на улицу. Виктор уже ждал меня там. – Ну что? Выживет? – Не знаю. В реанимацию забрали. – Что теперь, Тимур? – Она должна очнуться. – А что с Булатом? Если он узнает, тебя самого убьют. Он не станет даже спрашивать. – Не узнает. Заройте яму обратно и забудьте, что сделали это. Виктор посмотрел на меня с упреком, но промолчал. Я прекрасно знал, что он хочет сказать по поводу того, как я казнил мотылька, но сдерживается. – Молчи. Лучше не говори. – Даже не собирался. На покури. Полегчает. Виктор протянул мне сигареты, и я сделал глубокую затяжку, смотря на падающий снег. Я ее казнил. Как и хотел. Отомстил, вот только мне не стало ни хрена легче. Хуже только стало. В миллион раз. Кроме боли за семью еще боль за куклу теперь прибавилась. Девчонка пробыла без сознания двое суток. Лежала под аппаратами. У нее было сильное переохлаждение, шок и критически низкое давление. Я сидел с ней рядом все это время, однако она так и не приходила в себя. Как кукла сломанная, она лежала бледная на кровати, с воткнутой в руку капельницей. Мотылек не просыпалась, не ела ничего и не пила все это время. Врачи сказали, что это норма, она от шока отходит и не стоит ее будить. Она истощена как физически, так и морально, и последствия могут быть плачевными. Девочка открыла глаза утром, когда я сидел с ней рядом. Медовые омуты сначала были расфокусированными, однако, как только она узнала меня, начала кричать. В голос, разрывая связки, однако я просто охренел, когда увидел, что ее глаза красные. Словно… кровью их залило. Увидев меня, девочка упала с кровати и забилась в угол палаты, как зашуганный котенок. Сломанная, исхудавшая и просто уничтоженная. Мною. Я подошел к ней, хотел помочь ей подняться, но кукла забилась в угол, начала закрывать голову руками, хрипя и содрогаясь всем телом. Нет, мотылек не ревела. Она криком кричала, увидев меня рядом, притом так громко, что вскоре пришли врачи и насильно вывели меня из палаты. – Лучше ей не видеть вас, господин Бесаев. У пациентки тяжелое психологическое состояние. Это плохо кончится. – Что с ней? – Нервный срыв. Тяжелый. Не надо ее пока триггерить своим присутствием. Вы же видите, как остро девушка реагирует на вас. Я сжал кулаки, понимая, что врач прав. Я сам довел ее до края просто. – Что с глазами? – Сосуды лопнули. Вероятно, оттого, что сильно кричала, но инсульта нет, инфаркта тоже, повезло, можно сказать. Давление только скакнуло резко. Это не повлияет на зрение, но надо, чтоб ее офтальмолог посмотрел. Возможно, потребуется лечение. Новости становились все хреновее, однако и пути назад не было. – Как она, успокоили? – Да, вкололи успокоительное, уснула. – Хорошо. Я оплачу все, что надо. Сделайте, чтоб жила. *** Кукла тяжело приходила в себя и первый месяц почти не спала. Все на таблетках была, и ее буквально за шкирку вытягивали из прострации. Мотылек отказывалась есть, едва не выцарапала глаза психологу и почти ни с кем не говорила, тогда как я даже подойти к ней не имел права. Я мог только наблюдать издалека, контролируя ее состояние на расстоянии, однако она не выходила у меня из головы. Нет, я не стал монахом, трахал девок и после куклы, но ни одна не была похожа на нее. Ни одна не была настолько чистой, нежной и такой моей, как она. Эта девочка. Моя жертва, которой я больше не желал смерти. Я хотел, чтобы она жила и снова радовалась жизни. Я хотел, чтобы она забыла весь тот ужас, в который я ее окунул, однако прекрасно понимал, что это невозможно. Через месяц девчонку выписали, однако мои люди все время следили за ней. Я хотел ее уберечь, чтобы она случайно не засветилась перед Булатом, однако, словно понимая опасность, кукла сидела тихо. Она не вернулась к родителям и почему-то осталась в моем же городе. Она устроилась на какую-то копеечную работу в магазин, тогда как раньше покоряла сцену. Теперь же, накинув на себя балахон, мотылек изображала серую мышь, тогда как на самом деле была принцессой. Моей принцессой. Каждый день я хотел увидеть ее и каждый чертов день понимал, что нельзя. Если она еще раз меня увидит, это может закончиться плохо, и второй раз из такого нервного срыва ее уже могут не вытащить. Я видел ее фотографии, которые мне не нравились. С каждым чертовым днем девчонка словно умирала, становилась апатичной и поникшей. Последней каплей стали ее таблетки с успокоительным, на которые она крепко подсела. Мотылек жрала их без разбору, превращая себя в растение, и этого допустить я уже не мог. Тогда у меня возник этот безумный план, чтобы вернуть ее. Мне нужно было измениться настолько, чтобы она забыла, кто я такой. Чтобы не узнала во мне… меня.