Глава 48

Полгода назад – Тимур, не надо! Не дури. – Давай. Сюда прямо. Ни сантиметром левее, не то сдохну. Прижимая дуло пистолета к груди, я смотрю на ошарашенного Виктора. Его рука дрожит, удерживая ствол, направленный на меня. – Виктор, взгляд проще сделай, а то мне самому уже страшно, – ухмыляюсь, видя, как тяжело он дышит, настраиваясь. – Ты психопат, ты знаешь это? – Знаю, но это ничего не меняет. Она должна поверить. Давай! Виктор надавливает стволом мне в грудь, но потом убирает руку, кривясь. – Тимур… нет, стреляй сам! Ты и так вон уже дважды в себя пальнул! Чего больше не можешь? Дышать становится тяжелее, от потери крови уже кружится голова, но я знаю, что так надо. Ради нее. – У меня рука уже онемела. Я мимо пальну, а мимо мне не надо. Давай, блядь! Жми на курок! – Если сдохнешь, я не при делах! – Ты уже при делах. Стреляй! Стискиваю зубы, но изо рта все равно вырывается крик, когда, недолго думая, Виктор все же прикладывает дуло пистолета ко мне и стреляет. Грудь опаляет жжение. Пуля проходит навылет между ребрами. Падаю на колени. Я знал, что этот выстрел будет самым тяжелым. – Тимур, тихо, не падай! Твою мать! – Давай… в больницу. Дальше по плану. Я прикрываю глаза, зажимая рану, и прихожу в себя уже в палате. Жив. Конечно, жив, такие, как я, не сдыхают просто. Мне нужно, чтобы она мне поверила. Все должно быть по-настоящему. Я восстанавливаюсь довольно быстро, так как никакие важные органы себе не задеваю. Все чисто, но при этом у меня остаются настоящие следы от пуль. Меня расстреляли, пусть даже я сделал это сам. Чтобы мотылек забыла Беса, чтобы увидела во мне иного! Того, кто ее не обидит больше, кто не будет ее ненавидеть. Во всем это безумном плане, конечно, помогает Виктор. С огромным трудом, отговаривая меня по миллиону раз на день и скрипя зубами, но помогает. У Виктора просто нет выхода, так как я уже принял решение. Порой мне кажется, я помешался. На ней. На моем нежном мотыльке. Как ненормальный я хочу эту девочку себе. Не на цепи, а добровольно. Чтобы стонала подо мной не от ужаса, а от наслаждения. Хочу узнать ее без слез, без ненависти, которую заталкиваю в себя подальше. Я же и так ей уже отомстил. Казнил, пусть потом и откопал, вернул к жизни. Одно только себе обещаю: если Ася испугается и убежит, увидев меня, я не буду ее догонять. Я забуду тогда, просто вычеркну весь этот план и вырежу полгода, которые провожу в подготовке, но нет. Все идет совсем иначе, и я даже не ожидаю, когда Ася соглашается с тем, что она моя жена, отчего я аж охреневаю от такой ее реакции. Дрожа предо мной как осиновый лист, глотая слезы, Ася соглашается. Добровольно. Она сама дает нам второй шанс, на который, если честно, я уже совсем не надеялся. Эта девочка соглашается дать нам жизнь, даже несмотря на то, что я вижу, как сильно дрожат ее пальцы. Как она до ужаса боится. Меня. *** Полгода назад Как она смотрела на меня в больнице. Как на привидение или, более точно, на чудовище. Бледная, как стена, заметно исхудавшая, но все такая же идеальная для меня. Ася. Не знаю, в какой момент начал называть ее по имени, на хрен свои же запреты нарушив. Она застыла на пороге, как только меня увидела, а точнее, то, что от меня осталось. Оболочка, и все. Больше ничего не было. Все на хрен срезали и зачистили, отшлифовали и залили каким-то сладким эфиром. Все эти месяцы целая команда промывала мне мозги. Они лепили меня, будто я кусок глины, из которого нужно было высечь статую. С манерами, спокойствием, отсутствием природной жестокости, резкости, ненависти. Они создавали мне маску, которую я с удовольствием надевал, пряча за ней самого себя. Ради нее, ради той, которая все это время не выходила у меня из головы. Ради Аси. Этой девочки, которую я должен был убить без сожаления, однако я поступил иначе. Она въелась мне под кожу, ядом в кровь проникла, и я не мог, просто не мог выкинуть ее из головы. Я был уверен, что девочка придет посмотреть на то, что от меня осталось, и я не ошибся. Она пришла. Притом сразу, как только Виктор ей сказал, что я все же выжил. И хоть я и не умирал физически, морально я сдыхал, зная, как сильно обидел ее. Зная, что Ася дочь убийцы моей семьи и она не заслуживает жизни, я стал предателем. Я не мог позволить ей умереть и сам себе объяснить это тоже не мог. Она должна была жить. Такая, как Ася, точно должна. Видя, как жестко девочка реагирует на меня после казни, я понял, что у нас нет шансов. Нет ни одного чертового шанса все восстановить. Хоть как-то, на чертовом клее скрепить не получится. Ася так сильно меня боялась, боялась Беса, как она меня называла, что иначе, как перешить себя заново, у меня не было вариантов. Нет, конечно, сначала я хотел ее отпустить. Подальше от себя, хоть на отдельную, блядь, планету отселить ее, но эта девчонка оказалась упрямой. Она никуда не уехала и, судя по тому, как устроилась, никуда и не собиралась уезжать. Такая талантливая и красивая пианистка, она закапывала себя живьем даже тогда, когда уже должна была жить. Когда мы подарили ей этот шанс, кукла его не брала, продолжая просто существовать. Она никогда не улыбалась, ни с кем не общалась и никуда не ходила, кроме работы. Каждый день. Каждый чертов день я видел, как девочка загибается, превращаясь в призрак. Я не знал, какие демоны в ее голове, однако мне не нравилось ее состояние. Я понимал, что, если не помочь Асе, она сама доведет себя до края, а второй раз хоронить ее я не хотел, но и показаться на глаза тоже не мог. Просто не мог, и дело тут не в совести, а в ее психическом состоянии, которое было на грани. Я сломал ее. Я сделал для этого все, не думая, что мне же самому теперь придется все это дерьмо разгребать. Тогда же у меня родился этот безумный план. Измениться, сделать так, чтобы Ася узнала иного человека во мне и, возможно, полюбила. Мне почему-то казалось, что то, что я почувствовал к ней, она тоже ощутила. Тогда еще, когда кукла была в роли жертвы. Это было чертовски рискованно, прежде всего для нее, но остановиться я уже не мог. *** Полгода назад Кукла входит в мой дом, как на эшафот, но не подает виду. Зажата, скованна, все время косится на выходную дверь. Наивная. Я уже никуда не собираюсь ее отпускать, пусть даже и не говорю этого прямо. Вдохнув запах ее волос, я понимаю, как безумно скучал. Как ненормальный просто. По ее коже, телу, глазам, губам, которые так ни разу и не поцеловал. Я хочу обнять ее, к себе прижать, но вижу, что Ася боится. Даже лишнее слово мне сказать опасается, хоть от нервов в первые часы со мной едва не проговаривается. Я и сам едва сдерживаюсь, когда улавливаю, что она, блядь, меня хозяином чуть не называет – дважды! У меня жжет все внутри, но я спокоен внешне. Я работал над этим часами, затирая старого себя, срезая под ноль ненависть к ней. К той, которую больше не хотел ненавидеть. Я хотел ее любить, хотел научиться этому чувству и сутками отрабатывал то, что нормальные люди и так знают, а я не знал. С момента убийства семьи я не знал ничего, кроме тренировок с дядей, а потом и войны. Я этим жил. Это и был я. Тем, которым меня сделала жизнь. Как говорить, как быть спокойным, как не пугать, не ранить ее. О, ранить девочку снова я хотел меньше всего на свете, поэтому свою агрессию мне пришлось запихнуть куда подальше, чтобы она не видела даже отголосков поведения Беса, и, кажется, мне это удалось, так как Ася поверила. Притом даже быстрее, чем я ожидал. Я не знал, зачем она это делает. Зачем ломает себя еще больше, но, блядь… как она смотрела на меня. С надеждой, лаской, трепетом и болью. Я бы все отдал за этот взгляд. Ася меня жалела, думая, что я память потерял, тогда как я горел от чувства вины. Она хотела любить меня такого, хоть ей было чертовски сложно. Я видел это, пусть даже девочка и натягивала эту фальшивую улыбку, но я давал ей время. Привыкнуть ко мне новому. Тому, кто ее никогда в жизни не обидит, кто не сделает больно, не напугает так, как это делал Бес.