Глава 18. На что способны мамы

Лиза

Он любил меня нежно…

Горячие, медленные поцелуи заставили меня потерять ориентиры в пространстве.

Одеяла и простыни гостиничной постели казались обволакивающим теплым молоком. С наслаждением я запускала пальцы в уютное тепло, сминая его, пытаясь словно поймать…

Я зарывалась лицом в тонкие ткани, чтобы приглушить стоны. Их было трудно сдержать.

Когда Мирон сладко целовал мою кожу, это было незабываемо.

А когда его требовательные губы касались впадинки на шее, чувственной кожи запястья, аккуратной овальной ямочки на животе — мой позвоночник прошибал ток!

Я плавно выгибала спину и украдкой ловила ртом воздух.

Больше всего меня впечатлили его чуткие руки.

Ощущение было такое, что они будто лепили мою фигуру, выравнивали каждый сантиметр моей кожи, придавая ей идеальную гладкость.

Мы потеряли ориентиры во времени, в пространстве, в потоке будничных дней…

Мы были вместе.

И мы были только вдвоем.

За окнами номера было темно. Золотыми гирляндами горели огни города, а до слуха доносился приглушенный гул спешащих в ночи машин.

Я присела на постели.

Позаимствовав у Потемкина рубашку, небрежно запахнула ее на груди, оставив при этом одно плечо обнаженным, затем расслабленно вытянула ноги. Томный стон сам собой сорвался с моих губ, что привлекло его внимание.

— Не говори ничего, — тихо прошу я, но обратившись взором к потолку, больше для себя оглашаю мысли вслух: — это было что-то! Никогда бы не подумала, что ты такой!

Я загадочно улыбаюсь, смотря на него.

— Какой? — на выдохе спрашивает он.

— Такой, — дернув бровь, кокетничаю я.

Счастливо вздохнув, поясняю свои слова:

— Эти чувства, которые у меня здесь, — в области груди рисую рукой круг, — они трудно поддаются описанию. Но… — взволнованно жестикулирую рукой, — … чувство такое, что ты отпустил себя, — не спеша пожимаю плечами, — и со мной был другой Мирон.

— Ну ты сейчас напрашиваешься конечно, — предостерегающе качнув головой и сочувственно цокнув языком, Потемкин посмотрел на меня.

— Ты даже забыл про сигареты и сосешь мятные пастилки, — озвучила я еще очередное наблюдение.

В подтверждение моим словам он звонко причмокивает пастилой во рту.

Поднимаю уголок губ, не отрывая от визави своих глаз.

Одевшись, он, видимо, собирался выйти покурить на балкон, но передумал.

Закинув специальную пастилку в рот, мой спутник стал гулять по комнате.

Разговаривая со мной, Потемкин остановился в противоположном углу номера, устремив на меня свой задумчивый взгляд.

Когда я размышляла вслух, я видела, что в его глазах не вспыхивало несогласия с моими словами.

Сейчас меня немного смешил его непривычный вид и взъерошенная прическа.

— Ты такой забавный!

— Белый и пушистый, — прищурившись, подыгрывает он.

— В данную минуту — да! А в жизни — нет! — смеюсь я.

— Кто-то сейчас точно напросится! — ни капли серьезности в его словах, одна милая забавная угроза.

— Нет! Я спать. Спокойной ночи, Мирон, — я занимаю место под одеялом и закрываю глаза.

Свет гаснет.

Чик, и я уже всматриваюсь в темноту. Палочки, колбочки. Смутно вырисовываются очертания… Почему я не слышу, как он подкрадывается? Мне чудится дыхание. Кажется, кое-кто решил поиграть в прятки.

— Мирон, — неуверенно зову.

— Что? — шепот слышатся сбоку, и я выдыхаю.

Шелест одеяла — и он рядом.

Я осторожно устраиваюсь на его плече.

— Как хорошо уснуть вот так вот, в твоих объятиях, — размышляю я.

— Хм, попозже, — хмыкает он и, накрыв меня с головой одеялом, начинает свою игру.

— Только не щекотка! — хихикая, взмолилась я.

Два дня в Екатеринбурге пролетели как один миг.

Были часы, когда Мирон проводил за компьютером и на телефоне. В этот период я занимала свой досуг сама.

Но когда мы могли побыть вместе, куда-то пойти, поговорить, с кем-то встретиться — то все протекало мирно и спокойно.

Поведение Потемкина меня удивляло. Складывалось впечатление, что ему действительно необходимо было уехать. Я часто видела, что он погружен в свои мысли. Мирон над чем-то неустанно размышлял. Только это было не мое дело, и я ни о чем его не спрашивала.

Наступил день, когда нам надо было возвращаться в Москву. Мирон был весел и бодр. Он постоянно отпускал безобидные шуточки и прижимал меня к себе.

По дороге в аэропорт ему пришлось изрядно постараться, чтобы уговорить меня сразу поехать к нему. Только на завтра он был согласен меня отпустить к себе. Уловив в его уговорах скрытые намеки на что-то очень важное, я перестала ломаться и согласилась.

Чутье меня не подвело. Только я не могла подумать, что Потемкин пойдет на серьезный разговор так скоро.

— Знаешь, Мирон, что мне больше всего понравилось, пока мы были в Екатеринбурге? — пристраивая свою небольшую дорожную сумку и распутывая шелковый шарфик на шее, обратилась я к своему спутнику.

— Что? — отзывается он.

— Банкет! — улыбаюсь.

Потемкин отвечает мне взаимностью.

— Мне тоже банкет очень понравился, — мы обмениваемся с ним красноречивыми взглядами.

Ожидаемо в голове появилась мысль об ужине.

— Что ты хочешь, чтобы я приготовила? — спрашиваю я, проходя на кухню.

— Ничего не нужно, Лиза. Помощница уже все сделала.

Довольно хмыкаю.

И в самом деле, только сейчас я мое обоняние уловило аромат еды.

Мы с Мироном с аппетитом уплетаем ужин. Моем посуду и проходим в гостиную.

— Держи.

Потемкин подает мне бокал вина. И когда только успел! Хочу пошутить, но снова улавливаю эту сдержанную серьезность на его лице. То же самое видела в Екатеринбурге.

Благодарю и молча делаю глоток.

Я не заикаюсь больше об Авроре и Дарье Филипповне, хотя мысли о них вновь нахлынули на меня, едва мы переступила порог их дома.

Задумчивым взглядом упираюсь куда-то, как замечаю, что Мирон вышел из комнаты.

Интересно, куда он пошел?

Примерно через минуту он возвращается с файлами в руках. Издалека ничего не разобрать. Выражение его лица еще более сосредоточенное. Какое-то время он смотрел на странные бумаги, а потом протянул их мне.

— Что это?

— Сама посмотри.

— Можно?

— Да, — кивает он, присаживаясь не рядом, а напротив меня.

Ставлю свое бокал на тумбочку и разворачиваю файлы.

Пленка нужна для сохранности бумаг. Первое, что я замечаю, что им не один десяток лет.

Мое сердце начинает биться чаще.

Рассматриваю документы и не понимаю, что сейчас происходит. Заглавные слова удается разобрать практически без проблем.

— Мирон, это что, два свидетельства о рождении?

От моих слов веет наивным легкомыслием.

Вот только мужчине не до смеха — его лицо одна сплошная маска отчужденности и суровости, что дает мне мотив для начала ознакомиться с документами как следует, а потом и слово молвить.

Тайно вздыхаю и углубляюсь в изучение документов.

— Не возражаешь, если я выпью что-нибудь крепче? — спрашивает он.

Отрываю взгляд от бумаг.

Не надо быть слишком умным человеком, чтобы понять, как Потемкин напряжен. Хочет избавиться от напряжения самым плевым способом — пожалуйста! Он уже давно большой мальчик.

В знак согласия я прикрываю глаза и возвращаюсь к документам.

К слову, оба свидетельства о рождении принадлежали мальчику… сорока двух лет отроду.

Только в одном документе значились одни родители, а во втором — другие.

Дата выдачи свидетельств разнилась буквально двумя месяцами. Даже меньше…

Что общего?

Вчитываюсь еще раз в имена.

Сравниваю даты рождения женщин.

И прихожу к вполне логическому выводу…

Они сестры. Самые настоящие.

Глаза мои расширяются от осознания того, что Дарья Филипповна не родная мать Мирону. Она ему приходится теткой, а он ей — племянником.

В это невозможно поверить, поэтому моя челюсть все-таки отвисает. Рот открывается медленно, а в горле застревает звук удивления и шока. Часто моргаю глазами, не веря в происходящее.

Я еще раз жадно впиваюсь глазами в документ, в надежде на опечатку — тщетно!

Мое внимание привлекает звук стекла.

Мирон поставил перед собой низкий стакан и наполнил его коньяком.

Поднимаю глаза выше.

Какая-то доля секунды и, кажется, что мужчина верно растолковал мой взгляд.

Он понял, что я догадалась.

Поскольку я была не готова заговорить, я снова уткнулась в бумаги.

Мой мозг отказывался мириться с новыми фактами, но нужно было как-то приходить в себя.

Потемкин осушает стакан и резко выдыхает. Не хочу, чтобы он пил еще, поэтому из роя слов ищу подходящие. Если такие есть вообще.

Я бережно складываю документы, когда замечаю, что от волнения у меня подрагивают пальцы.

— Когда ты узнал? — осторожно спрашиваю я, медленно поднимая подбородок.

— В пятнадцать, — Мирон налил себе еще один стакан. — Мать Роберта что-то мне сказала про глаза, и я полез в документы.

Он пожимает плечами.

— Если бы она не сохранила второе свидетельство, я бы никогда не узнал. Ни-ког-да, — в голосе его спокойствие, а внутри, наверное, ураган!

— Но как Дарье Филипповне удалось оставить при себе первое свидетельство? И сделать второе на себя? — не хочу мучить Мирона расспросами, но он в любой момент может закрыть эту тему навсегда. К тому же, раз он пошел на подобное откровение, значит, говорить необходимо.

Мужчина горько усмехается, метнув взгляд в сторону.

— Связи. Деньги и желание оставить что-то от сестры и ее мужа.

Внутри меня все обрывается.

От них что, совсем ничего не осталось? Это что же такое произошло?

Буду предельно внимательной, задавая следующие вопросы!

— Она… мама сделала все, чтобы я не знал, — он снова грустно усмехается, — трудно себе представить, чего ей это стоило, — тяжелый вздох трогает его мужскую грудь, — но по старинке хранила документы в одном месте. Табу всегда была родительская спальня. Этот черный дипломат на шкафу. Однако когда я словил интуитивный толчок, я забрался в документы, пока родители были на работе.

— И ты сразу признался, Дарье Филипповне, что все знаешь?

Даже не представляю, как это могло произойти, ведь Мирон тогда находился в очень опасном и бунтарском возрасте.

— Нет, — он мотнул головой и, наконец-то, посмотрел на меня, — сложил документы не в той последовательности. Она быстро поняла, что к чему.

Потемкин залпом осушает второй стакан коньяка.

Меня посещает странное ощущение, что это только начало признаний?

Чувствуя себя лишенной возможности возразить, поджимаю губы.

— Они умерли? — затаив дыхание, спрашиваю я.

А что с ними еще могло произойти, Елистратова?

— Сгорели заживо.

Мое сердце пронзил невидимый шип, и я не смогла ничего сказать.

— Был пожар на предприятии. Бытовая химия. Мама Дарья Филипповна приехала в гости навестить сестру. Та попросила посидеть со мной, а сама поехала на завод за отцом. Она всего лишь хотела сообщить, что у нас гости и устроить для него приятный сюрприз, самой встретить его с работы. Мама была в здании, когда все случилось. Чтобы я не чувствовал себя чужим, ее сестра (Дарья) не оставила ничего, кроме этого свидетельства… Ведь… какова вероятность, что несовершеннолетний сын полезет что-то искать в документах? — уже со слезами в голосе произнес он. С каждой минутой Мирону все тяжелее и тяжелее даются откровения.

— Но ты полез…

— Из-за цвета глаз, — глаза лазурного оттенка просмотрели на меня. — У вторых моих родителей, назову их так, чтобы тебе было понятно, тоже светлый оттенок глаз, но все же не такой, как у меня.

— У них не было детей… — сглатываю я.

По моим плечам бегут холодные мурашки. Я обнимаю себя и растираю плечи, чтобы согреть себя.

— Второй отец был ученым и всю жизнь имел дело с химическими веществами. Скорее всего, поэтому, — глубоко дыша, объясняет он, — хотя я не спрашивал. Я вообще, после того, как увидел свидетельства, молчал. В следующий раз мы с матерью подняли тему моих настоящих родителей, только когда умер ее муж. Тот, кто воспитал меня как родного сына. Мой второй отец. А по факту единственный отец.

Увожу взгляд в пространство.

Я четко ощущаю, как бьется мое сердце.

Как не хватает воздуха.

Как щемят нервы грудной клетки.

Трудно представить, что пришлось Мирону пережить. Но в моей девичьей голове все равно возникает вопрос:

— Почему ты об этом говоришь мне? Сейчас?

Глаза в глаза.

Это такой момент истины и в то же время лакмусовая бумажка. Это же не для того, чтобы меня использовать нет же, ведь?

Господи! Откуда берутся опять эти сомнения?

Все хорошо!

Пытаюсь себя успокоить, попутно предполагая, неужели все настолько серьезно?

Смотрю на Мирона и заключаю, что никакого умысла здесь нет! Это правда, с которой человек жил с пятнадцати лет своей жизни.

О, эти глаза лазурного оттенка, они не могут врать…

— Для того чтобы об этом хотя бы кто-нибудь знал, Лиза, — продышавшись и смягчив голос, открывает правду он и проникновенно добавляет: — Это безумно тяжело носит такую тайну в сердце и не иметь возможности ее рассказать. Никому. Понимаешь, детка? — потерев пальцами переносицу, Потемкин объясняет: — Так решил я сам. Решил в те свои пятнадцать лет, воплотить задумку матери в жизнь, и никому-никому не рассказывать о своих настоящих родителях. И я это сделал!

Следует короткая пауза-передышка.

Не каждое слово я осознаю сейчас. Эмоции и шок не дают мне этого сделать в полной мере.

— Но ты рассказал это сейчас… мне.

— Потому что это не все, Лиза.

Мои глаза вновь удивленно распахиваются.

Неужели недостаточно на сегодня?

И выше услышанную информацию надо пережить и в голову свою уложить.

Что же еще произошло в этой с виду белой-и-пушистой семье?

И тут до меня доходит. Ведь я не знаю, чем обусловлены нынешние отношения матери и сына!

— Прости меня, Лиза, но я все-таки закурю, — с сожалением прикрыв глаза и положа руку на сердце, извиняется Потемкин и достает сигареты.

Ничего не говорю.

Это его право.

— Дарья Филипповна, все сделала, чтобы ты был здоровым и счастливым человеком. Благополучным. И нет сомнений, что ей это удалось. Поэтому, извини меня, Мирон, но я совершенно не понимаю, за что ты так взъелся на нее?

Потемкин сделал затяжку и, сузив глаза, обронил:

— А что бы ты сделала на моем месте, если бы узнала, что твоя мама фальсифицировала результаты анализов, что якобы у нее обнаружен рак?!

— Что???

В этот раз моя челюсть упала сразу, а мозг отказался работать на несколько долгих секунд. Глаза округлились от шока, а грудную клетку сжало от нехватки воздуха.

Перематываю назад слова Мирона.

Как такое вообще возможно?

Но не верить я ему не могу…

Растерянно вожу взглядом по ковру, пытаюсь адекватно воспринять только что услышанный факт.

Шумно выдыхаю.

— Мирон, прости, что мне придется повторить это еще раз, но… — встречаюсь с ним взглядом, — ты хочешь сказать, что Дарья Филипповна пошла на такой отчаянный шаг, как подделка анализов? Вдруг существует вероятность, что все-таки что-то просто перепутали или…

Останавливаюсь, заметив, что Потемкин отрицательно мотает головой, позабыв про сигареты и коньяк.

— Мне позвонил главный врач небезызвестной частной клиники, в которой мама ежегодно проходила полное обследование. И попросил меня к нему приехать, обозначив, что дело крайней важности.

— И что произошло? — чувствую, как в горле пересохло.

— Я приехал, — Мирон скомкал сигарету в пепельнице и отставил ее в сторону, — он показал мне анализы, которые подтверждали, что у мамы обнаружен рак.

Пребывая в шоке, накрываю рот ладонью.

— Так это правда??? — в ужасе шепчу я.

— Нет! — безапелляционно заявил Потемкин.

Вздрагиваю от того, что он повысил тон.

— Ты такая доверчивая, Лиза, что сомневаюсь, слышишь ты меня порой или нет, — риторически заметил мой своенравный собеседник.

Мои плечи виновато поднимаются от смиренного вздоха.

— Я не понимаю, как с ЭТИМ можно шутить? Я просто отказываюсь верить, что Дарья Филипповна… Я не могу в это поверить, Мирон! — мне трудно сдержать эмоции, и я подскакиваю на ноги.

Беспокойство охватывает меня и мне становится трудно дышать. Наклонив голову вперед, растираю лоб ладонью.

— Вот и я, Лиза, не мог усомниться в том, что касалось моей матери. Поверил, как наивный дурачок, — Потемкину удается овладеть своим голосом и вот уже данное признание дается спокойно.

Пройдясь туда-сюда между диванами, замираю, когда Мирон продолжает свой невеселый рассказ.

— Врач описал мне картину маслом. Все оказалось сложным. Я попросил его ни в коем-случае не говорить маме о том, что я знаю. Долго думал, как мне поступить. И вдруг мне захотелось сделать все, о чем она мечтала!

В груди екает.

И я завороженно смотрю на Потемкина.

Кажется, я догадываюсь, чего так хотела Дарья Филипповна.

Впрочем, желания те вполне себе стандартные и предсказуемые. Это, как раз, и озвучивает Мирон.

Он грустно усмехается.

— Мама все уши мне прожужжала, как она хочет, чтобы я остепенился. Забросил, наконец, байки. Женился и стал обычным среднестатистическим гражданином с тремя детьми и женою-пилой.

На «пилу» — улыбаюсь, на «детей» — готова расплакаться. Поэтому едва мелькнувшая улыбка исчезает тут же.

В следующий миг я встречаюсь с Мироном глазами, и вдруг он на меня посмотрел так, что никаких слов не нужно было произносить больше.

Я все поняла.

Поняла, что: его скорое приглашение к себе домой в первый вечер знакомства, его игра «мама познакомься, это моя девушка Лиза», а самое главное — его спонтанное предложение руки и сердца в кабинете, когда он меня подпоил, — было ни что иным, как тем самым воплощением желания мамы!

Поздравляю, Елистратова!

Вы нашли друг друга!

Вы оба пытались воспользоваться друг другом…

«Молодцы»!

Оказывается не только он мне «подвернулся», но и я ему!

Это открытие я стараюсь пережить внутри себя.

Внешне со мной ничего не происходит. Я просто в ступоре.

А в душе…

Это неожиданное «открытие» оглушает и парализует.

Я, будто резко перестала все чувствовать.

В голове спасительной соломинкой рождается мысль, что из этого состояния меня может вытащить только ОН!

Устремляю на него свой взгляд.

Не отрываясь от глаз лазурного оттенка, я без суеты присаживаюсь прямо на пол у дивана напротив.

Согнув левую ногу и поставив ее, я водружаю на нее прямую руку, беспечно свесив кисть. Вторую ногу я подогнула под себя, а правую руку опустила на бедро.

На пару секунд увожу взгляд в пространство и возвращаюсь к мужчине.

— Когда. ты. узнал?

Любому другому человеку, показалось бы, что я бесстрастно задаю этот вопрос.

Но это не так.

Что-то подсказывает мне, что я уже знаю на него ответ.

Тем не менее, это очень важный для меня вопрос. И я, к сожалению, не могу выдержать пронзительный взгляд Мирона, ожидая от него ответ.

— Ночью. В ту первую ночь, когда ты оставалась здесь, — слышу я, опустив глаза.

Мои губы вздрагивают.

Опускаю обе руки себе на бедро и, изрядно волнуясь, переплетаю пальцы.

— Значит, ты мог не откровенничать со мной тогда… за завтраком? — плотно сомкнув губы, поднимаю на него свои глаза, в которых замерла надежда.

Он отвечает тут же и без сомнений.

— Мог.

Рассеянно киваю. В груди растекается нежданное счастье, и я порывисто выдыхаю.

— Я тогда перегнула… — виновато пожимаю плечами.

Чего уж тут греха таить, и вправду, перегнула.

— Да, ты тогда перегнула, — соглашается Мирон, повторяя мои слова в той же манере. — Но ты хотела как лучше.

— Да. Хотела.

— И еще не знала, что есть темы запретные для разговора со мной.

Грудь будто обдало ледяной водой.

Настороженно вскидываю глаза.

— Тема моей бывшей жены — всегда табу, — холодно отрезал он. — Запомни это, Лиза.

Не почувствовав в себе протеста, я кивнула и обронила:

— Я поняла, Мирон.

Всего три простых слова, а губы мужчины тронула легкая полуулыбка.

— Иди ко мне, Лиза, — практически сразу позвал он.

Но едва я снова вскинула на него взгляд, как Потемкин пересел на тот диван, который подпирала я.

Его руки, оказались слишком близко, чтобы думать. Я вложила в них свои ладони, и он цепко потянул меня за них.

Уже через мгновение он заключил меня в крепкие теплые объятия, в которых мне хотелось спрятаться, от всего того, что я только что узнала.