Эпизод 17. Алекс

Алекс.

Чудовище. Сидит, с сосредоточенным лицом обрабатывает мне руку, а я пялюсь на это лицо и ловлю какой-то извращенский кайф от ее действий. От того, как она трогает и крутит тонкими прохладными пальцами руку, вдавливает подушечки мне в кожу, и заливает шипящей гадостью рану.

Дожился.

Мне даже насрать, что эта коза пытается испортить мне жизнь. Я мог бы второй раз дать ей бабло и посоветовать сменить институт, чтобы тварь ее не нашла, но блять, слишком много бестолковых телодвижений получится. Каждый день с чудовищем — как Киндер, блин, сюрприз в унылой череде тупых дней. Нихрена не знаешь, что в этот раз получишь. Сраный паззл или крутую игрушку. Нож в печень, или намек на БДСМ-сессию в общественной уборной. Зашибись же.

Пусть пока живет. Потом само все решится.

— Если будешь на меня так пялиться — пальцем в порез ткну, — бормочет коза, принимаясь бинтовать мне руку.

Смотрите, какая смелая.

— Потом я тебя куда-нибудь пальцами ткну, чудовище, — сообщаю спокойно ей я, и вижу, как начинают розоветь щеки. Сдохнуть от умиления можно.

— Что, твой Айфон сломался, мажорчик, раз в дело пускаешь пальцы? — усмехается она.

Я смотрю ей в глаза. Долго. Пристально. Достаточно для того, чтобы она почувствовала, что ляпнула то, что ей может аукнуться. Хотя, в голове у меня, в это время, крутится просто тонна вопросов. Например — какого хрена я так ведусь на подколы именно этого тощего существа?

Настолько, что когда сегодня в караоке баре об меня настойчиво терлась упругая четверочка Владиславы… или Вольдемары? Да хер с ней. Не помню. Короче, факт — об меня терлись сиськи и рука ползла по бедру к поясу джинс, а я сидел и думал о том, что сделаю с чудовищем за такую подставу. И в мыслях была не упругая четверочка, а кое-чья двоечка.

И тощие бедра в руках.

Дааа.

Я окидываю взглядом ее фигурку. Она неплохо будет смотреться сверху. Но и снизу тоже ничего. Или лучше следовать изначальной фантазии, где я ее трахаю у стеночки?

Чудовище даже не успевает отпустить конец бинта, как я перехватываю ее за запястья, и опрокидываю ее на сиденье, прижимая руки к обивке. Огромные глазищи удивленно распахиваются.

— Э…

— Давай проверим, сломался или нет? — предлагаю я, понимая, что я действительно, блять, сейчас проверю. Задние стекла в тонировке. На улице темнота. Если я сейчас погашу свет — нас никто не увидит. До дома не доеду, педали жать со стояком неудобно.

Вот тебе и контраст. Та брюнетка и мертвое спокойствие в штанах, и чудовище, всего лишь оборонившее случайную фразу, и сейчас распластанное подо мной.

Просто безумие какое-то. Я реально чувствую, как в крови разливается бешеная доза адреналина, а сердце херачит так, будто хочет пробить грудную клетку. И все это превращается в ненормальное, бешеное возбуждение, волнами бьющее из мозга и воображения прямо в член. От которого мышцы и тело вместе с ними превращаются в натянутую струну. Никакой машины не существует. Перед глазами только тонкая шейка чудовища, в которую хочется вцепиться зубами, пометив. Нахер всех Инста-телок и задницы, как орех. Отныне я буду тащиться по анорексичкам. Прям сегодня же подпишусь на все их группы, если чудовище сейчас взбрыкнет и убежит.

Но оно только смотрит на меня и моргает немного растерянно, словно давая зеленый свет. Я наклоняюсь, ловлю ее сладковатое от коктейлей из бара дыхание, которое оседает на рецепторах и выбивает из меня остатки самообладания и все мысли, и я захватываю мягкую нижнюю губу, проводя по ней языком. А потом отпускаю и врываюсь ей в рот.

Да-а, коза.

На удивление, она отвечает почти сразу, и от ее маленького влажного языка мне, кажется, что стояк сейчас прорвется сквозь джинсы. Было бы охеренно. И чтобы на ней одежда исчезла по щелчку пальцев. Прижать чудовище к обивке сиденья и ворваться внутрь, насадить до упора.

Свободная рука сама по себе забирается ей под футболку, гладит по гладкой, горячей коже. Сердечко чудовища бьется, как сумасшедшее. Мои пальцы проскальзывают ей под спину и я нахожу застежку лифчика. Упс. Расстегнулась.

Чудовище что-то недовольно мычит мне в рот, когда я рывком поднимаю ей футболку вместе с последней защитой, обнажая грудь. Я должен увидеть это, блять, еще раз. Я прерываю поцелуй и отстраняюсь, опуская взгляд вниз.

Нахер четверочки. Мне теперь нравятся двоечки. Я провожу рукой по торчащему холмику с розовым соском, убедившись еще раз, что у меня поехала крыша и наклоняюсь, накрывая его ртом, вдыхая теплый запах моего геля для душа, смешанный с запахом кожи. И отпуская запястья чудовища, потому что неудобно, сжимаю пальцы на тонкой талии. Ну и оставляю ей последнюю возможность прерывать меня.

Пусть остается, жрет мою еду, бесит и дрыхнет в моей кровати, если эти сиськи будут каждый день в непосредственной близости от меня.

«Извращенец. Потрахайся уже» — замечает отдаленно сознание.

Чудовище как-то испуганно вздыхает со стоном, и на голову мне ложатся руки, сгребая пальцами волосы и сжимая их. Терпеть не могу, когда меня пытаются схватить вот так, но жест чудовища почему-то не вызывает привычного раздражения.

— Мажорчик, ты охренел? — шепчет она, пока я изучаю языком ее грудь.

— Угу, — отвечаю я, и веду языком дорожку от соска до ключицы.

— Быстро отпусти меня и убери свой рот!

— Ты сама меня сейчас держишь, коза.

Пальцы на волосах сжимаются еще сильнее, и эта наглая скотина поднимает рывком мою голову. Темные глазищи мечут молнии. Зубы нервно кусают покрасневшие и припухщие губы, и я, не сдержавшись, усмехаюсь. Она сощуривается в ответ.

— Мажорчик, я тебе не автомобильная шлюха.

— Херня вопрос, чудовище, — спокойно отвечаю я, хотя, в мыслях со слезами хороню картину горячего траха на заднем сиденье тачки. И не потому, что это капец удобно. Скорее, наоборот, охренеть неудобно, но мне надо прямо сейчас, и ни минутой позже, — едем сейчас домой и занимаемся сексом на кровати, стесняшка.

Она внезапно краснеет.

— Я не буду с тобой заниматься этим. Держи свой айфон в штанах.

— Почему? — хмыкаю я.

— Потому что, звездун, у меня задача тебя выселить, а не трахнуть кумира миллионов, — она нервно опускает футболку вниз, скрывая грудь. Коза.

— Ради такого я даже могу потом съехать на недельку, чудовище.

— Мажорчик, за кого ты меня принимаешь?

— Чудовище, — я прикасаюсь пальцем к ее губе, и освобождаю ее от захвата. Таким макаром она себе всю кожу сожрет, — я тебя принимаю за мелкую козу, у которой в голове какие-то непонятные тормоза. Ты меня хочешь. Я тебя тоже. Ничего не мешает тебе потом так же жрать мою еду и мыться моим гелем для душа без угрызений совести, и думать, что ты меня этим выселишь. Просто секс, чудовище. Ничего необычного. Просто мой член в тебе. Я же не твои принципы и цели трахать собираюсь?

— Козлина озабоченная, — цедит она сквозь зубы, — убери свой стояк с моей промежности и свали с меня.

Я задумчиво смотрю на нее.

— Как лизать меня в караоке-баре — так нормально, а сейчас я озабоченная козлина? — я ухмыляюсь.

Она сглатывает. Но на лице все равно держит выражение, будто сейчас меня сожрет.

— Я сейчас орать начну, если не слезешь.

— Я от тебя так просто не отстану, чудовище, — обещаю я и поднимаюсь с нее. Можно мне какую-нибудь премию за выдержку? Или я сам должен выдолбить статуэтку «Золотой самоконтроль» своим каменным стояком?

— Иди и завали одну из своих фанаток, — фыркает она, садясь тоже и нервно поправляя на себе одежду, и приглаживая пятерней волосы.

— Поздно, коза. Я хочу именно тебя, — я обрываю зубами конец бинта, решив не париться и просто заправляя его кое-как, достаю ключи, снимая блокировку с дверей, и стараясь вышвырнуть из башки все сцены, которые мне подкидывает мозг, сходящий с ума. Твою мать, держи себя в руках. Коза весит сорок кило, а ты в два раза больше. Насилие — херня. Насилие — херня. Бля, почему мы не в каменном веке живем, где самцы таскали самок к себе в пещеру, — перелезай на переднее сиденье и поехали, мисс недотрога.

— В жопу иди, — бормочет чудовище, и я, выходя из машины, вижу, как она нагло перелезает на сиденье пассажира с заднего, задевая подошвой кроссовка обивку. Блин, прибил бы за такое. Раньше. Сейчас мне уже похрен.

БМВ по-прежнему стоит в тени. Я криво ему ухмыляюсь, открываю дверь своей машины и пересаживаюсь за руль. Бросаю быстрый взгляд на чудище, которое сидит, откинувшись на спинку сиденья, смотрит в пространство, сжав челюсти, и заводу машину.

Нет, все-таки со стояком реально неудобно жать педали.

Я добьюсь своего, коза, и хрен ты от меня сбежишь.

***

Только когда мы подъезжаем к дому, я осознаю нечто забавное: я везу эту козу добровольно к себе домой, и даже не пытаюсь выкинуть ее по дороге куда-нибудь подальше, чтобы не вернулась больше.

И только когда мы заезжаем во двор, а я паркую машину под навесом, чудовище прекращает изображать из себя изваяние, и поворачивается, ткнув пальцем в мою сторону и поджав перед этим губы:

— Мажорчик, если еще раз распустишь руки — я тебя укушу. Как в прошлый раз. Вообще кусок сиськи выгрызу, так и знай.

И открывает, как ни в чем не бывало дверь, выпорхнув наружу, и направившись решительно в сторону входной двери.

У меня вырывается смешок. Наглость — второе счастье. До сих пор иногда задумываюсь — ее вообще нисколько не парит, что она творит? Хотя, ее так называемые попытки меня выпереть из дома напоминают детские шалости. Благо, что не додумалась до чего-нибудь поинтереснее. Явно не подружка твари, у тех бы мозгов хватило.

Я выхожу из машины, пикаю сигнализацией и иду в дом. Дергаю дверь и усмехаюсь. Надо же, даже открытой оставила. Да, чудовище, тебе явно не хватает подлости.

Захожу в дом, скидываю обувь и иду на кухню, догадываясь, что найду ее там. Угадал. Стоит, и опять грабит холодильник. Отъедается, что ли?

— Достань что-нибудь и мне перекусить, — я бросаю ключи на стол и сажусь, поставив на столешницу локти, сцепляя руки в замок. Коза поворачивается в мою сторону, удивленно моргнув.

— Есть морковка. Судя по виду, ей уже полгодика, мажорчик. Дать погрызть?

— Чудовище, я вроде бы не похож на кролика.

— Звездун, ты похож на человека, который жрет всякую фигню, — пожимает она плечами, — у тебя охренительная кухня, а ты заказываешь готовую еду.

Она достает какую-то коробочку и открывает, принюхиваясь. Потом морщится.

— Кажется, в ней кто-то сдох. Ничего удивительного для покупной еды.

— У меня нет времени готовить, — отвечаю спокойно я, — и я не особо умею. Нахрен мучить плиту?

— Безрукое чудище, — бормочет она, — ждешь жену, чтобы она у плиты целыми днями торчала?

— А ты кого ждешь, коза? — я усмехаюсь, — мужа с навыками шеф-повара, который и деньги заработает, и вечером тебе ужин из трех блюд приготовит?

— Я жду мужа, который сможет себя обслужить, когда я выйду в декрет и буду помирать от недосыпа с ребенком, — фыркает чудовище, и швыряет мне на стол какой-то готовый салат, — а не бытового инвалида.

Она внезапно мрачнеет, хватает очередную коробку, срывает с нее пленку и начинает яростно тыкать вилкой, нанизывая кусочки еды.

— Хотя хрен я чего в своей жизни дождусь, — едва слышно добавляет она.

Бля, а мне вилка не нужна, да? Я цепляю руками лист салата, отправляя его в рот.

— Почему? — интересуюсь я.

— Не твое дело, мажорчик.

— Мне просто интересно, чудовище. Обычный вопрос, раз уж мы все равно треплем языками.

Она поднимает на меня глаза. В них мелькает какая-то затаенная обида, и хрен знает, на что.

— Слушай, звездун, — неожиданно спокойно произносит она, — я работаю и учусь целыми днями. И потом буду работать, чтобы копить деньги на свою квартиру. У меня есть время с мужиками знакомиться?

— На работе?

— И каков шанс, что я там найду неженатого мужика примерно своего возраста, с которым мы подходим друг другу? Которому понравится девушка, покупающая нижнее белье в Фикс Прайсе, а не в труселях от АгентПровокатор, м?

— Коза, ты идиотка, — отвечаю я, окинув ее взглядом, — всем наплевать, какое шмотки ты носишь, если честно.

— Да? То-то расфуфыренная Василиса сегодня получила все внимание от твоих друзей.

Я приподнимаю бровь. Она обиженно сопит, уничтожая еду из коробки. Понятно, кому-то детские и подростковые обиды не дают нормально жить и адекватно рассуждать. Знакомо.

Ну и еще понятно, что вилку мне явно не дадут. Поэтому я поднимаюсь из за стола, обхожу его и приближаюсь к чудовищу, за спиной которого ящик со столовыми приборами. Она настороженно замирает, глядя на меня огромными и удивленными глазищами.

— Мое внимание и внимание Мити тебя не привлекает, да? — ехидно интересуюсь я, — задницу отодвинь от стола.

— А? — она растерянно моргает.

Я, вздохнув, беру ее за талию и прижимаю к себе, открывая второй рукой ящик.

— Звездун!

— Мне вилка нужна, коза.

Руки нащупывают пустой отсек в ящике. Мда. Я перевожу взгляд на раковину, в которой валяется гора посуды. Кажется, пора загружать посудомойку. Потом смотрю на еду, которую жрет чудовище. Вот рис с мясом можно и ложкой поесть.

Поэтому я отпускаю ее, и отбираю у нее вилку. Она возмущенно смотрит на меня.

— Я ее облизала, звездун. Иди и помой себе другую!

— Мне пофиг, — лаконично отвечаю я ей и отпускаю, пока меня снова не нахлобучило от близости этого тощего тельца, — твои слюни уже два раза побывали у меня во рту.

Она едва розовеет щечками, и отставляет в сторону коробку с едой.

— Советую сходить к врачу и сдать анализы, мажорчик. Я заразная.

И, гордо задрав подбородок, идёт мимо стола куда-то в сторону лестницы на второй этаж.

— Ты куда ускакало, чудище?

— Мне нужен твой комп, мажорчик. Чтобы сделать курсовую за денежки, — доносится до меня ехидный голос.

Совсем охренела. Хорошо-хорошо, коза, встретимся сегодня в спальне.