Глава 4.

Утро понедельника встречает первыми лучами солнца. После вчерашнего разговора отчётливо понимаю, что он не просто меня контролирует, он реально ходит за мной по пятам. И от этого мне совсем не легче. Что же будет дальше? Смогу ли я убедить его отстать от меня?

К восьми утра я еду в больницу. Приезжаю заранее, пока Настюшу готовят к операции и берут необходимые анализы. Я всё это время сижу в коридоре и трясусь. Сильно за неё переживаю. И внутри всё по швам расходится. Настолько страшно, что вдруг... Что-то пойдёт не так... Я не вынесу. Сижу и молюсь, притаившись в уголочке.

А потом вдруг чувствую сквозняк и понимаю, что рядом садится... Он.

От напряжения и гнева я сжимаю кулаки, но молчу и не смотрю на него, до тех пор, пока он сам не открывает рот.

– Ты как? – спрашивает, пока я кошусь на него. Меня не удивляет даже то, что он припёрся. А дико злит.

– Зачем ты пришёл?

– Потому что должен тут быть. Сегодня важный день.

– М-м-м. А может я переживу этот важный день без тебя? Я совсем не хочу тебя видеть, Ленский.

– Хочешь-не хочешь. Я уже здесь. Если не нравится, вали.

Я смотрю на него и уже даже не хочу сраться. Плевать. Буду ждать результатов. Что мне этот парень? Сдался мне его гонор и комплексы Бога.

Не успеваю я накалиться, как выводят Настю, и она проходит мимо нас, помахав мне.

– Привет, Давид, – здоровается, а у меня глаза лезут на лоб. Чего??? Она его знает??? – Паша там. После меня.

– Удачи, бандитка.

Ушам своим не верю. Так и сижу, приклеившись к лавке. Но что-то начинает до меня доходить. Это ведь было очевидно. И вовсе не паранойя. Они похожи, блин…

– Ты... Паша – твой брат???

– Да.

– И... Ты здесь из-за него...

– Да...

Чёрт, я начинаю дико нервничать.

– Извини меня. Я просто... Не знала. Не хотела тебя обидеть. Расстраивать.

– Всё норм, я не обиделся, дурëха.

Как всегда... Чего я, собственно, ожидала?

– Давид, ты ведь... Ты же не причастен к очереди, да? Скажи, что нет...

– Нет.

– Ты специально так сказал?

– Ты попросила, я сказал.

– Давид! – повышаю голос, а внутри всё давит. Я не вынесу, если причиной Настиной такой скорой операции является его ко мне странная патологическая привязанность.

– Успокойся, ты мне не должна ничего. Выдыхай.

О, боже. Где-то я уже это слышала... Кончается кислород. Даже мозг перестаёт функционировать. Я не хочу в итоге продавать себя…

– За что ты так?

– Как? Я ничего не сделал.

– Ты... Какой же ты гад, – я тут же встаю и иду на улицу продышаться. Возможно, я веду себя как неблагодарная мразь, но то, как он всё выкрутил ещё ужаснее. Около десяти минут я просто хожу туда-сюда по крыльцу. Если бы курила, уже бы пачку всю опустошила. Уверена. А сейчас не знаю, как идти внутрь, потому что не желаю видеть этого манипулятора и обманщика.

Но опять же... Он оплатил операцию сестры. Мне таких денег никогда было не достать. И теперь я чувствую себя купленной. Хоть он и сказал, что я ничего не должна. Уверена, это не так.

Заходя обратно, вижу его в конце коридора и пристраиваюсь неподалёку.

– Я всё тебе верну... Не знаю, как, но верну. Я с тобой не буду... Это всё. Из-за денег. Нет, ни за что.

Он так на меня смотрит. Жрёт своими зелёными жестокими глазами и не щадит. Топит, молча сжирая пространство между нами.

– Пади-ка, – подзывает пальцем, но я не двигаюсь. Сижу на том же месте и хмурюсь, глядя на него. – Я вроде ясно выразился. Ты не должна мне денег. А это всё. Между нами. Оно уже есть. И не из-за денег вовсе.

– Ленский, ты никогда меня не получишь. Скорее я удавлюсь или сброшусь с моста.

– Неужели так противен? – спрашивает он, усмехнувшись. – А чего тогда так страстно сосëшься?

– Заткнись.

– Ну, правда. Ты с такой отдачей меня лижешь, что я уже сомневаюсь в твоих словах, дорогая.

– Господи, когда это прекратится?

Когда этот Дьявол спустится обратно в Преисподнюю и перестанет меня донимать?

– Ждём, короче. Я тоже весь на измене. Принести тебе что-нибудь? – спрашивает, встав со стула.

Я молча мотаю головой, но через пять минут он всё равно приносит в руках два стакана и какие-то булочки.

– Это тебе. С корицей, ты любишь.

Мне так обидно, что за всю мою жизнь он – единственный человек, который реально знает, что я люблю. Ведь те, что были рядом никогда не интересовались и не запоминали.

Я не принимаю его заботу, хоть он и плюет на это, поставив кружку рядом со мной. Кажется, ему вообще всё равно до моих просьб оставить меня в покое.

– Во сколько назначено у твоего брата?

– На четыре часа дня.

– И ты приехал к восьми? Зачем?

– Потому что у Насти назначено на девять. Чё за тупой вопрос?!

Ну да, действительно. Кто такая Настя? Всего лишь никто тебе… Посторонняя девушка, о которой ты знаешь только имя и всё.

– Слушай. Я знаю, каково это, – говорит приглушённо и указывает пальцем на часы. – Когда кажется, что каждая секунда на счету, а ты теряешь время. Когда хочется дольше видеть улыбку родного человека.

Он говорит так, словно кого-то терял. Но я не стану копаться в его душе. Нет. Мне это совершенно неинтересно. У меня есть свои проблемы. А он мне никто.

– Ты ведь отпустил Гошу тогда?

– Позвони ему, спроси.

– Нет, не буду. Спасибо.

– Молодец. Моя девочка…

– Пфффф, – выдыхаю с негодованием, но ничего не говорю. Надоело кусаться. Сейчас нет никаких сил.

– Когда операция начнётся, моё плечо к твоим услугам.

– Обойдусь, спасибо.

– Зря, ещё никто не жаловался.

– Не сомневаюсь.

Он только насмехается надо мной, а я вообще не представляю, как сейчас смогла бы улыбнуться. Нервы как оголённые провода. Я думаю о Насте и планету, словно кренит в сторону. Не могу удержаться на ногах.

Мы так и сидим там, а через час я начинаю поглядывать на эту аппетитную булку на столике.

– Ешь, ничего такого, – добавляет он, обратив на это внимание. Всё всегда заметит и разглядит. Просто раздражает.

Но я голодная и нервничаю, а поэтому начинаю есть.

– Откуда ты взял это? Я не видела здесь автоматов с подобным.

– По пути заехал в кофейню, – сообщает он, пожав плечами, а я беру стаканчик в руки. Думаю, что кофе, но нет… Это липовый чай. Вкусный. Очень вкусный, у меня от него всё нутро согревает, даже, если он уже остыл.

– Спасибо.

– Что?

– Спасибо, – вторю уже более громко, и он улыбается.

– Не за что, красотка.

Господи. Закатывая глаза, иду до урны, а потом до уборной.

Ноги как не мои… Операция уже идёт. А Пашу, видимо, только готовят.

Вздыхаю, глядя на безлюдные коридоры. Сердце в груди совершает кульбиты. Возвращаюсь обратно к Давиду, потому что одной ещё хуже, чем в его присутствии.

– Ты хорошо спала? – спрашивает таким провокационным тоном, что я уверена, в его вопросе снова есть какой-то подвох. Он по-человечески вообще не умеет.

– Нормально.

– А я вспоминал твой поцелуй, – двинется он ближе, и я автоматически пытаюсь встать, но он хватает за руку.

– Давид, я надеюсь, тебе хватит совести не в больнице…

– Совести? У меня её нет – это раз. А два – ты сама напрашиваешься. Прижми жопу и послушай, – нахально заявляет, сжав мою кисть, и мне приходится задержаться. – Ты… Особенная для меня. Когда я впервые тебя здесь увидел, подумал… Надо же, как судьба бывает жестока.

– Когда это было?

– Около месяца назад… Мы проходили обследования, а Настя уже была вечным призраком этих стен.

– Ты дарил ей подарки уже тогда…

– Мне хотелось. Ей нравились эти зверушки. А цветы… Она их как-то рисовала и оставила в холле рисунок. Белые лилии. Необычный выбор. Обычно девушки выбирают розы, ну, край, пионы…

– А ты, я смотрю, много знаешь девушек и что они выбирают…

– А ты, я смотрю, ревнуешь… Сразу же в позу. Какая хватка, Лизонька… Я польщён.

– Да пошёл ты, Ленский. Я не знаю, что у тебя за больнее фантазии и представления об отношениях, но так как ты их не начинают.

– А тебе откуда знать? Твои самые серьёзные и длительные отношения были на первом курсе универа. Скажешь, не так?

– Это не твоё дело.

– Как хочу, так и начинаю. Сейчас я хочу, чтобы ты сидела рядом и помалкивала. Я бы говорил… Время бы для тебя прошло намного быстрее. А когда ты ждёшь… Считаешь секунды. Это же… Муки, Лиза.

– У тебя глаза дикие… Бешенные, – говорю я и по моей коже бежит дрожь, потому что я в них что-то вижу. Оно будто живое и готово вырваться оттуда. Набросившись и растерзав.

– Хочешь я покажу… Что такое дикость? – спрашивает он и трёт мои венки на запястье подушечкой большого пальца. – Ты кончишь и выдохнешь.

– Отпусти, – тяну на себя руку, но он сжал её так, что мне больно.

– Ты такая предсказуемая… Все чувства как на ладони. Прекрати зажиматься. Я же знаю тебя настоящую.

– Ха-ха, очень смешно…

Неожиданно к нам подходит кто-то из персонала, выдернув меня из этого адского пекла.

– Вы можете поехать куда-нибудь, Вам позвонят. Павла готовят к процедурам.

– Я здесь подожду, спасибо, – заявляет он, прожигая её недовольным взглядом, и она тут же растерянно убегает, поджав хвост. Ну надо же, помешали ему издеваться над кем-то. Бедный мальчик, как выражается Марта Валерьевна.

– Ты пугаешь людей. Всех вокруг пугаешь.

– Это хорошо. Мне нравится пугать… И тебя?

– И меня, – отвечаю грубо.

– Что-то не скажешь по твоему гонору и хамскому поведению.

– Сам ты хамло!

Он вдруг склоняется к моему уху и шепчет:

– Как же хочется поставить тебя на место… Заставить замолчать. Выбить всю эту спесь из твоего дурного характера, Елизавета Сергеевна.

– Щенок, – отрезаю я, отвернувшись, и чуствую, как он со всей дури обхватывает меня за талию, притискивая к себе и сжав мою нежную кожу на боку.

– Ай…

– Ещё раз так меня назовёшь, пеняй на себя, Лиза. Я утащу тебя туда… Где тебя никто не услышит. И буду делать с тобой такое…

У меня не справляется дыхалка. От его слов сбоит половина организма. Я снова трясусь в его руках, а выбраться не могу, потому что он всё сильнее прижимает меня к себе. Уверена, что до синяков.

– Не рыпайся, – цедит, удерживая. – Какая же ты дура… Мозгов совсем нет, как и инстинкта самосохранения.

Для меня даже его грубые касания подобны укусам. Всё тело в момент реагирует. А он, кажется, решил не отпускать совсем.

– Успокойся и сиди. Так обоим будет легче.

Я не знаю, сколько длятся эти пытки. Но у меня затекает каждая мышца на теле. Я настолько напряжена и вымотана, что у меня даже задница болит.

– Пожалуйста, ослабь хватку.

– Мне послышалось? Пожалуйста?

– Да, Давид, пожалуйста.

– Ну, вот. Можешь же быть милой, когда хочешь, – разжимает он руки, и я почти как гармошка складываюсь вниз, вжимая голову в плечи.

Неожиданно он встаёт и уходит куда-то, не сказав ни слова. Я думаю, что пошёл в уборную, но он возвращается с пледом в руке и подушкой. Кладёт ту на свои колени, а потом смотрит на меня с ожиданием в глазах.

– Ложись, отдохнёшь. Я покараулю твой сон.

– Что? Нет!

– Ложись, Лиза, ты устала. Ждать ещё минимум три часа, а то и больше. Успокойся. Это больница и я тебя не трону, если будешь душкой.

Смотрю на него и чувствую, как болит моя шея… А это подушка такая заманчивая. Мягкая и влекущая, что я неизбежно тянусь к ней щекой, а он накрывает меня пледом и кладёт руку на моё плечо. Так, что я вздрагиваю.

– Успокойся… Расслабься…

Закрываю глаза и отчего-то чувствую запах его парфюма и ментоловой жвачки… Хотя он вроде как её не жевал сейчас… Вырубает. И я, наконец, засыпаю… Прямо вот так. В странной скрюченной позе на трёх стульях в коридоре больницы… На его коленях.

Чувствую, как его пальцы касаются моего уха. Моих волос… Как он смотрит. Как заправляет их за уши и что-то бормочет. На секунду мне кажется, что запоёт, но нет… Возможно, мне и вовсе всё это снится.

– Эй… Лизаааа, – шепчет мне на ухо и скользит по нему языком. Я это чувствую… О, боже!

Тут же вздрагиваю, пучив глаза в ужасе и вытираю своё ухо, а он смотрит невозмутимым лицом.

– Операция прошла. Всё нормально. Иди к врачу.

– О, боже… Уже?

– Да.

– Я побежала, – зачем-то сообщаю ему, видимо, на эмоциях и бегу в сторону кабинета Таисии Андреевны.

– Лизонька, зайдите. Всё прошло успешно. Но некоторое время мы будем наблюдать. Увидеть её можно будет только к вечеру. Сейчас посещения строго запрещены.

– Конечно-конечно. Боже… Спасибо.

– Не мне надо «спасибо» говорить… Я ничего не сделала, Елизавета Сергеевна, как Вы уже поняли…

– Почему Вы сразу не сказали?

– Молодой человек решил оставаться инкогнито, но, как я вижу, Вы уже познакомились…

– Ну…

Не стану же я ей говорить, что он – мой студент и преследует меня, поэтому просто киваю, и она вздыхает.

– Такой шанс выпадает редко. Он Вам помог… Ваш ангел хранитель.

Господи, как же неудобно это слышать. Как я хочу отдать ему все деньги. Какой он ангел? Он Дьявол во плоти! И меня тянет за собой на самое дно Преисподней…

– Спасибо ещё раз, Таисия Андреевна, я пойду… Ко скольки мне вечером подъехать?

– А Вы… Не останетесь дождаться Пашиной операции?

У меня сейчас случится инфаркт. И что мне ей ответить??? Возможно, со стороны я покажусь настоящей сукой, но почему меня должна интересовать операция какого-то левого мне человека, верно? Нет, не верно… Во-первых, Паша нравится моей сестре, во-вторых, по какой-то странной причине я испытываю жалость, потому что он его брат…

– Не знаю… Я не знаю, – хмурюсь, но она как-то неоднозначно воспринимает мой ответ. Я и сама себя не понимаю, а тут ещё такие вопросы. С одной стороны, он помог мне и был со мной это время… Словно переживал… И якобы я тоже должна, но с другой… Меня от него колотит. Я не могу находиться рядом.

Он же жестокий и грубый. Злой. Хам и насильник.

И тем не менее, я прусь к нему, а он так и сидит там, бросив на меня короткий мажущий взгляд.

– Ну как?

– Нормально…

– Я рад.

Молчу и не знаю, что ему на это ответить. Подушка лежит рядом, как и плед, небрежно свёрнутый комком.

Я беру её в руки и сажусь рядом с ним, положив ту на колени. Наши глаза встречаются.

– Ты мне ничего не должна. Можешь идти, – заявляет холодным тоном, а меня уже совесть никуда не пускает. Я приподнимаю плед, показывая тем самым, что готова его накрыть, и он молча ложится на подушку. Глаз при этом не закрывает. Скорее сканирует стену, а я смотрю на него сверху вниз. Рассматривая тёмные волоски, растущие на его подбородке и скулах.

– Расскажи о нём что-то… – прошу очень тихо, и Давид вздыхает.

– Что рассказать? Мой брат. Нечего тут рассказывать…

– Ну… Может есть что-то… Доброе, я не знаю…

– Доброе… Хм… Он в отличие от меня любит отца.

– А ты не любишь?

– Нет.

– Ясно… Что-то ещё?

– Он не заслуживает всего этого, – продолжает он, а мне вдруг так больно становится. Я хмурюсь и мои глаза слезятся.

– Да… Настя тоже. Лучше бы у меня так было.

Давид смотрит на меня и молчит. И с этого самого момента… Я начинаю что-то ощущать. Нить, хоть и тонкая, но весьма необычная. Странная. Отличающаяся от остальных, которые образуются при общении или знакомстве…

– Зачем ты выбрала преподавать?

– Ну… У меня выбора не было. Диплом инженера-математика… Особо никуда не возьмут. Ну и нравится.

– Студенты? – будто издевается он, ухмыляясь.

– Нет… Просто нравится преподавать. Делиться знаниями. Объяснять.

– Мне кажется, нет ничего хуже пытаться вдолбить в тупой мозг какие-то знания… О чём-либо… Половина моих одногруппников вообще нихера не знают вышку.

– Я заметила…

– Они такие тупые… Я общаться с ними не могу.

– Неужели вообще нет друзей?

– У меня-то? У меня много друзей, Лиза. Но большинство из них довольно взрослые люди. А те, с кем я учусь не вызывают у меня уважения… И не внушают доверия. Там есть только одна нормальная девчонка, реально разбирающаяся…

– Лера Князева?

– Ага. Рад, что ты заметила.

– Я ведь преподаватель… Как я могла это не заметить… Так и встречался бы с ней…

Дьявол тут же меняется в лице. На нём появляется какая-то дикая усмешка.

– Аааа… Так вот что это было… А я-то всё думал, на что нацелен этот акт активного проникновения под кожу… Ты просто Богиня своего дела, малыш. Но скажу тебе так… Лера Князева… Не по мою душу. Моя испорченная требует твою.

Он так нагло это заявляет, а у меня язык прилипает к нёбу.

– А что если моя душа… К примеру, занята… Или не желает твоей?

– Они уже распределены. И никуда тебе от меня не деться, малышка…

– Ты понимаешь, что как только сестра поправится, я попробую сменить эту работу… Я не хочу больше тебя видеть. И как-то контактировать. Ты пугаешь меня. И вообще…

– Поэтому я сейчас лежу на твоих коленях? Потому что пугаю? Причём, заметь, ты сама мне это предложила… И давай уже, ради Христа, будем честны… Ты течёшь от меня. Я это чувствовал. Поэтому помолчи лучше и не раздражай меня, я и так на нервах…

– Я не… – срываюсь на визг. А она так смотрит, что заставляет меня замолчать. – Я старше. Ты обязан меня уважать.

– Пфффф, – вздыхает он, закатывая глаза. – Уважение люди получают не из-за возраста… К примеру, какая-то баба Дуняша преклонного возраста будет объяснять мне, что планета плоская и доказывать это с пеной у рта, думая, что права… И я автоматически должен её уважать за то, что она старая, но тупая? Нет, дорогая, так не работает. Уважение люди получают за мудрость высказываний и логичность рассуждений… А ты несёшь какую-то дичь. И активно мне пиздишь, потому что я ещё никогда не ощущал такой взаимной тяги с кем-то. Не слепой и не глухой. И обоняние у меня на ура работает… А ты… Сука, ты пахнешь… Когда течёшь вдвойне сильнее.

– Господи, заткнись, – я беру плед и кладу ему на лицо, пытаясь спрятать эту наглую рожу, а он ржёт под ним. – Хочу задушить тебя. – продолжаю, надавливая сильнее в область шеи. Секунды не проходит, как ткань с его лица исчезает, а грубая рука опускается на мой затылок и склоняет меня к его губам.

– Нет, нет, я не хочу…

Но поздно… Он уже целует меня. Прямо в больнице. И выходит так, что я сверху. А он удерживает мою голову наглой хваткой и давит, припечатывая к себе. Такое своим языком творит, что меня будто в воронку затягивают. Высасывают из меня жизненные силы. Не рот, а настоящий вакуум.

– Будешь ещё капризничать… – выдыхает в мои губы.

– Пошёл ты! Я не ребёнок! – толкаюсь и снова чувствую рывок… У меня опять забирают дыхание. Почему с ним всегда так не хватает кислорода??? – Отпусти!!! – мычу, толкая его грудную клетку. Касаюсь её руками. Чувствую жар и твёрдость. Не знаю, как так получается, что мои ладони скользят на его плечи. Господи, какие у него широкие плечи. Я не просто не дышу, я не функционирую.

А он вызывает мой язык на контакт. Жалит его своим. Обволакивает. Дразнит. И мой, как ведомый, следует его игре. Подключается…

Я чувствую, что это полноценный поцелуй. И чем сильнее я откликаюсь, тем сильнее он напирает и заставляет размякнуть под его натиском…

– Всё… Всё… Всё… – выдыхаю, еле оторвавшись. Всё ещё держу его за плечи. Грудная клетка вздымается, а сердце в ней срывается на старте. Я лечу куда-то. И даже не вижу траектории. Падаю. Встаю и снова вперёд. – Не надо… Не надо здесь.

– Только здесь? – спрашивает самонадеянно.

А я зажмуриваю лицо и мотаю головой.

– Нет, вообще не надо… Я буду молчать, – отвечаю, но слышу его смех и открываю глаза. Как же мне хочется причинить ему боль. Но я ничего не могу… Не знаю, ранят ли его мои слова, но жалкие попытки сопротивления точно нет.

– Ты решила остаться из чувства благодарности… Или что-то другое взыграло внутри?

– Я осталась, потому что испытала чувство долга. Это даже не благодарность. Я чувствую, что должна тебе. И меня тошнит от тебя, – выдаю со злостью и смотрю на него ледяным взглядом.

– Врёшь… Твои медовые тебя выдают…

– Что?

– Глаза… Когда ты врёшь или стесняешься… Они становятся как мёд.

Мне так больно это сейчас слышать. Потому что в детстве мне говорил так папа. Мне было девять, когда он умер. На заводе производственный случай…

Он всегда говорил мне, что у меня глаза медового оттенка… Больше я ни от кого этого не слышала. И сейчас Давид, словно снова залез куда-то прямо за рёбра. Мешая мне дышать…

– Я тебя удивил?

– Нет. Я хочу выпрямиться, – дёргаюсь наверх и отворачиваюсь. Не хочу, чтобы он увидел, что мои глаза заслезились. Я давно это не вспоминала… Да и это по сути такая детская глупость. Ничего такого. Но именно детские воспоминания обычно задевают что-то, столь глубоко закопанное внутри…

– Ещё долго ждать, – говорю я, глядя на часы. – Не хочешь вокруг больницы прогуляться?

– Хочу.

– Хорошо. Тогда вставай с меня…

– Блядь, как красиво прозвучало… Если бы ты знала, как я хочу лежать на тебе полностью…

– Замолчи уже.

Он встаёт, и я начинаю чувствовать свои ноги. Выпрямляюсь и растираю их. Потому что под его тяжёлым весом они затекли.

Мы идём на улицу. Не знаю, зачем я вообще куда-то с ним иду, но он предлагает пообедать, а я реально проголодалась… Хоть и не знаю, где обычно обедают богачи вроде него, но на удивление он зовёт в обычное кафе неподалёку. В двух шагах от больницы. На всякий случай.

– Так что ты любишь кроме супов?

– Многое, но сейчас хочу суп из брокколи, – отвечаю, пожав плечами.

– С сухариками?

– Да…

– Ладно. Как скажешь. А ещё?

– Тот чай был очень вкусным…

– Я знал, что понравится. Возьму вкусный чай. Ещё что-то?

– Нет, а ты сам-то что ешь?

– Мясо, естественно. Желательно с кровью, но здесь от такого можно что-нибудь подцепить…

– Нормальное же место, – осматриваюсь я. – Хотя для ваших кошельков, наверное, нет… Мне никогда не понять этого социального неравенства.

– Причина? Всё закономерно. В нашем обществе есть хищники, есть травоядные… Есть просто еда…

– Ага… Вот об этом я и говорю… Давид, ты понимаешь, что если бы…Ты… Не испытывал это ужасное чувство. Странное влечение или чем это назвать, я не понимаю… То я была бы одной из многих, которые ждут эту очередь по полгода… И я могла бы её потерять…

– Понимаю.

– И? Неужели тебе не жаль?

– Жаль кого? Тебя? Её? Задай конкретный вопрос.

– Наверное, жаль всего, что происходит в нашем мире…

– Разве я могу повлиять на весь мир? Я решил конкретную ситуацию, которая меня напрягала. Потому что ты мне нужна. Не была бы нужна, не стал бы решать. И срать бы мне было. Возможно, её решил бы сам Паха. У него тоже бабло имеется. А Настя твоя вроде как ему нравится. Вот тебе правда. Смотри с этого ракурса. Никто и ничего никому не должен. Желание возникает изнутри и, как правило, не зависит от того, кому в жизни повезло чуть больше. Это же просто лотерея. Ты проиграла, когда родилась, но выиграла, когда встретила меня.

Я ушам своим не верю.

– Ты – циник. Ужасный безобразный отвратительный циник. Из-за таких, как ты рушатся жизни… Умирают люди. Из-за таких…Ты…

– Дыши, Лиза. Выдыхай. Я уже понял, что виноват во всех смертных грехах. Не удивила. Дальше что?

– Ненавижу тебя и тебе подобных!

– Ух ты… А есть мне подобные? Покажи…

– Да пошёл ты!

– М-дааа… Всё по-новой… Сиди и ешь, вон твой суп несут.

– Надеюсь, ты подавишься своим мясом и кровью! А я тебе помогать не стану! Ни за что не стану! Чтобы ты понял, что люди должны просто так ценить человеческие жизни, а не для выгоды!

Как только я выкрикиваю это, его кулак единожды со всей дури ударяет по столу, так что и я, и другие люди вздрагивают, а он прожигает меня взглядом.

– Лиза. Я не виноват в том, что мне повезло больше твоего. Но, сука… держи себя в руках, блядь. Я тоже не щенок, которому ты будешь вот так высказывать. Поиграла в училку и хватит. Нехуй мне нотации читать.

Я замолкаю, стиснув челюсть, потому что к нам подходит напряжённый официант.

– Доброго Вам дня. Ваш заказ…

– Благодарю, – выдаёт он и кладёт на стол пять тысяч. – Сдачи не надо. Сразу заберите.

– Спасибо, – молодой парень исчезает, а я так и сижу с понурым видом. Даже когда он начинает есть. Мне так плохо, что я и притронуться не могу, а он берет маленькую пиалку и высыпает сухари в мой суп за меня.

– Ешь.

Только тогда я начинаю есть, хоть и испытываю давление с его стороны. А ещё боль между рёбрами. Но для меня самое главное, что Настя сейчас в безопасности…

Мы кушаем молча и медленно. Он злится. Когда он реально зол… Когда я задеваю его эго или совесть, он нервничает и ведёт себя иначе. Не так, как в другое время, когда он придуривается и испытывает удовольствие от наших ссор…

– Доела? – спрашивает, отодвинув стул. Я киваю, и мы уходим оттуда.

– Ты не куришь? – спрашиваю, глядя на свои сапоги.

– Нет.

– А алкоголь?

– Нет.

Хоть где-то у него есть положительные качества…

Вернувшись обратно в больницу, оба сидим как на иголках. Он меня больше не трогает. Кажется, я что-то сковырнула… Тот самый гнойник, который не давал мне покоя. И теперь он не знает, как его от меня спрятать. Я ведь могу и дожать… Я умею быть сукой, хочется верить…

Операция уже вовсю идёт. В коридоре очень тихо… Время уже перевалило за пять часов.

– Скоро к Насте пойду, – говорю я, поджимая губы.

– М-м-м… Можно с тобой?

– А?

– С тобой. Мне здесь хуёво, – говорит, обезоружив меня. Просто рубит, как есть. А я привыкла, что он обычно другой. И мне так непривычно чувствовать эту уязвимость, которая, казалось раньше, недоступна такому, как он…

– Можно…

Когда стрелка показывает шесть, мы идём к врачу, чтобы нас провели к сестре…

Там некоторое время ждём, потому что она сегодня без ужина и ей ставят капельницы…

И нам разрешают зайти вдвоём. Она, конечно, удивлена… Но не напугана его присутствию, ведь знает его не понаслышке…

– Ну как ты?

– Хорошо… А Паша?

– Его ещё оперируют… Вот мы и пришли…

– Познакомились, – улыбается Настя.

– Угу.

– Может, хоть Давид отпугнёт того сумасшедшего в твоём универе… – усмехается сестрёнка, заставив меня покраснеть. Наверное, я выгляжу как переспелый помидор. Боже, за что?

– Ну-ка, что знаешь об этом? – нагло интересуется он в ответ, заставив меня нервничать.

– Да ничего… Просто один бегает за ней, достаёт…

– Отпугну, не проблема… – издевается он, поглядывая на меня. Ещё смотрит так серьёзно, словно речь не о нём вовсе. Жук.

– Ты, главное, поправляйся, – беру я её за руку. – Я тебя очень жду…

– Поправлюсь… И Паша пусть выздоравливает, – шепчет она, глядя на Давида.

Тот просто кивает в ответ. Нам разрешают побыть там только десять минут и говорят, что ей нужно отдыхать, поэтому мы быстро возвращаемся обратно в коридор.

– Значит, жаловалась на меня?

– Пф, больно надо. Просто сказала, что один псих достал, вот и всё.

– Ага, я так и понял… Ябеда ты, оказывается, Елизавета…

– Слушай… А где ваш отец? Операция ведь уже идёт…

Когда я говорю это, у него всё тело напрягается. Я помню, что он сказал, будто не любит его… Но это как-то чересчур.

– А давай узнаем, где? – саркастически выплёвывает он, достав свой новенький телефон и набирает контакт с наименованием «Отец». Но очень скоро трубку сбрасывают и приходит экстренное сообщение.

«Не могу говорить, я на совещании. Перезвоню Вам позже».

– Тебе очень повезёт, если ты до него дозвонишься, – дробит он, убирая телефон обратно.

– Но как же так… А мама?

– Лиза… Не надо, – цедит он вдогонку, и я замолкаю…

Не знаю то ли это, что я думаю. Но не рискую лезть глубже. Он и так выглядит, словно готов меня растерзать. Не хочу совсем всё ломать. Так и сидим там… Оба с понурым видом. Очевидно, что у Паши, как и у Насти нет никого, кроме нас… И это при их-то финансовых возможностях…

И неожиданно все начинают бегать, мельтешить. Я не понимаю, что происходит, пока Давид не бежит туда, расталкивая всех на ходу. Пашу неожиданно увозят куда-то на каталке.

– В реанимацию, молодой человек. Внутренне кровотечение…

Наверное, в этот момент я совсем перестаю верить в Бога. Стою и цепенею там, глядя на отчаявшегося озлобленного и безумно сломанного Ленского. Не знаю, что делать. Не знаю, как помочь…

Он идёт вниз, а я хватаю за руку.

– Отвали.

– Давид…

– Отъебись я сказал, – отталкивая меня, бежит за врачами. Чувствую себя просто отвратительно. Я понимаю, что влезла совсем не в подходящий момент. Но вот это отношение и есть то, о чём я говорила. Как к грязи… Кажется, он ко всем так относится.

Не знаю, что за невидимые силы гонят меня вниз за ним в реанимационное отделение. Я вообще не хочу видеть его рожу, но иду туда, потому что мне его жаль.

Застаю его с красными глазами в коридоре. Он ходит из стороны в сторону и пугает меня. У него на лице написано, что к нему сейчас опасно подходить, а я, видимо, полная дура. Потому что, чувствуя его отчаяние, обнимаю его, прижимаясь носом к его груди. Сначала он просто стоит камнем. На секунду мне кажется, что сейчас оттолкнёт меня. Или сделает, что похуже, но нет.

Этого не происходит. Через секунд пятнадцать я ощущаю его тёплые руки на своей спине. И трясусь вместе с ним.

– Всё будет хорошо, – повторяю, как мантру. Признаться честно… Не верю, но молюсь. Продолжаю это делать, хотя Господь мне ещё ни разу не помогал. Однако, может, поможет ему… И его брату…

Кажется, что время тянется вечность. И я не хочу его отпускать. Чувствуя запах его кожи и кондиционера, разжимаю пальцы только тогда, когда он сам пытается отстраниться.

– Прости, – говорю растерянно. – Я просто подумала… Тебе сейчас надо…

Он просто отходит. Не говоря мне ни слова, становится возле двери в палату и ждёт, когда оттуда выйдет хоть кто-нибудь… Выглядит при этом как каменная статуя.

Я стою неподалёку. Атмосфера стоит неприятная, тянущая, изводящая.

И вот к нам, наконец, выходит врач.

– Операцию провели… Кровотечение остановили… Всё в порядке.

– Когда к нему можно?

– Из реанимационного в палату переведут только завтра. Тогда и увидитесь.

Давид тут же достаёт стопку денег из-за пазухи.

– Я не могу, – маячит под нос врач, глядя на камеру наверху. – К тому же, он без сознания сейчас. Всё будет хорошо. Завтра с утра Вы его увидите. Так бывает… Это частая практика, Давид Вячеславович.

У меня внутри всё шевелится. А у Давида и вовсе челюсть ходит ходуном. Мне кажется, он сейчас и здесь всё разнесёт. Зная его характер… Но на удивление нет… Он уходит оттуда, а я плетусь за ним.

Почти бегу, как дура.

– Давид, стой.

– Едь домой, Лиза.

– Да погоди ты…

– Чё тебе надо от меня? – оборачивается уже на крыльце. – То ты бегала от меня, как ебанутая, то бегаешь за мной. Чё не терпится пожалеть кого-то? Иди позвони Гоше, у него как раз челюсть сломана, навести его, нахуй.

– Да пошёл ты, урод, – я прохожу мимо него и иду к своей машине. Как же я его ненавижу. Смотрю как его внедорожник оттуда уезжает, а у самой просто ураган внутри.

Не понимаю, как так можно. Когда кто-то хочет его поддержать, он ведёт себя с ним, как последняя сволочь. И лезет тогда, когда я вообще не желаю с ним говорить. Меня не просто бомбит сейчас, а душа рвётся наружу.

И под гнётом собственного осуждения я еду в сторону дома. На часах уже одиннадцать. Я очень устала и вымоталась. Хочу лечь спать наконец и не вспоминать больше этого сумасшедшего.

Так я и делаю, только около полуночи, когда выхожу из душа мне приходит сообщение.

«Извини, что сорвался».

Не отвечаю и просто ложусь спать с мыслями о том, что даже его это извинение ничего между нами не изменит. Мы – чужие друг другу люди и я по-прежнему его презираю…