Глава 21. Зачем тогда это все?
Мой первый мужчина невероятно красивый.
Вот так, снизу, тоже.
Я смотрю в его дикие зеленые глаза и опять не нахожу слов. Никаких.
Кроме…
— Больно… — выдыхаю со стоном и всхлипом.
Мне и в самом деле больно. Уже не так, как в самом начале, когда он сделал это со мной. Но все еще…
Зеленые глаза, затянутые поволокой кайфа, чуть холодеют.
— Больно? — удивленно спрашивает он, садясь на пуфе и мягко подтягивая меня к себе.
Мы все еще соединены, и это, судя по всему, не доставляет никаких неудобств моему первому мужчине.
Мне, кстати, тоже. Теперь.
Привыкаю?
Мы оказываемся лицом к лицу, так близко опять, дышим друг другом.
И он горячий.
Везде.
Внизу — тоже.
Стискивает меня за ягодицы, прижимает к себе, покачивает чуть-чуть, едва заметно. И ощущение, что все пульсирует. Между нами. И во мне. Он такой… Твердый. Так должно быть?
Растерянно хватаюсь за напряженные плечи, смотрю в зеленые пытливые глаза. В них уже нет сладкого послесексового расслабона, только внимание и вопрос.
Надо же…
Услышал мой выдох.
Надо было, наверно, про то, что он — первый, тоже сразу сказать? Может… Он был бы аккуратней? Или вообще остановился? Хотела бы я, чтоб он остановился?
Нет.
— Почему больно? — шепчет Богдан, — я сильно слишком? Прости, Кудряшка, я просто… Ты мне голову снесла. Мозги свернула. Я исправлюсь. Сейчас.
Он делает попытку опять прижаться сильнее, и я чувствую, как внутри меня все напрягается.
О, нет!
Нет-нет-нет!
На сегодня с меня хватит!
— Нет! — торопливо выдыхаю я, — нет! Просто… До тебя не было. Никого.
Богдан замирает, таращится на меня настолько удивленно, что, несмотря на всю дикость ситуации, пробивает на смех.
Улыбаюсь, и Богдан выдыхает с облегчением и надеждой:
— Шутишь?
Мотаю головой отрицательно.
Какие уж тут шутки… Дошутились.
Он еще пару секунд пристально вглядывается в мое румяное лицо, а затем длинно, витиевато ругается.
Медленно осматривает меня, аккуратно двигается, и я чувствую, как он покидает мое тело.
Очень, просто очень мягко.
Бросает взгляд вниз, снова матерится.
Я ощущаю, что все мокрое там.
И мне почему-то стыдно и страшновато проверять, насколько там все… плохо.
Пока мы занимались сексом, я не чувствовала лишнего.
Вообще, все так быстро случилось, так жарко и стремительно, что я не успевала отслеживать свои эмоции и ощущения.
Словно мне в тот момент, когда вышла к Богдану и в глаза зеленые, распутные до жути, посмотрела, лоботомию сделали.
Ничего не соображала же.
Только чувствовала. Горела. Вспышками. Фейерверками. Безумием каким-то диким. Наверно, я сама себя просто отпустила в те секунды.
И до этого времени.
Не помню ведь, как целовались, как нес меня к машине, как ехали… Только огнем горят натертые губы, волосы влажные после дождя, ноют следы на коже от жарких поцелуев-укусов и слишком требовательных жестких пальцев.
И потом, здесь, у него в квартире…
Он меня заворожил. Отключил полностью сознание.
Разве так бывает?
Бывает.
Я знала, зачем ехала. Решение приняла еще дома, чего уж тут лукавить, перед собой-то чего выделываться?
Но не ожидала, что все будет… Вот так.
Думала, что мы поговорим. Потом, может, поцелуемся, потом… Потом я ему скажу, что никого не было. Наверно, скажу. Или нет. По ситуации. Как раз с этим моментом у меня были сомнения.
Богдан, мать его, Александрович, их филигранно разрешил.
Просто не позволил мне выдохнуть, в себя прийти.
Сразу принялся действовать.
Я, конечно, тоже хороша.
Должна была по его напору в кабинете ректора еще понять, что тут со мной никто церемониться не будет… И потом, в клубе…
И вообще, ясно же было с первого нашего дурацкого знакомства, что этот мужчина — не тот, за кого себя выдает. Шкатулка с секретом.
Но я почему-то все равно не ожидала.
И от себя не ожидала, что кончу. От пальцев. Буквально через две минуты после того, как эти пальцы во мне окажутся.
Он знает толк в ласках, этот неправильный аспирант. Умеет обходиться с женщинами. Умеет заставить их кричать и умирать от наслаждения.
Я ведь практически умерла, так трясло от наслаждения, так голова отключилась.
А в себя пришла, когда он за своим кайфом погнался, решив, что с меня хватит пока что.
О, да, когда в тебя засовывают нечто не самое маленькое и не самое короткое, тут в себя придешь невольно!
Что удивительно: несмотря на боль, я ведь… Я ведь кайфанула и в этой ситуации!
Не кончила, но мне кажется, если б Богдан продолжил в том же темпе, то…
О-о-о… И кто тут у нас девственница-нимфоманка? Бывшая девственница. И потенциальная нимфоманка.
Главное, чтоб он этого не понял…
Вон, как смотрит напряженно и даже испуганно. Сюрприз устроила мужчине, надо же. Сумела.
Хотела выделиться из череды его баб?
Выделилась.
Сто процентов, он меня запомнит.
— Кудряшка… Блядь… — Богдан встает, аккуратно придерживает меня, чтоб не упала, стягивает с себя джинсы с бельем, скидывает рубашку, и все это мгновенно. — Пошли.
— Куда? — я все еще в ступоре, стою, обняв себя за плечи.
— В ванную. Давай, снимай это…
Он прямо в прихожей стягивает с меня платье вместе с трусиками, безжалостно дорывая произведение искусства авторства тети Норы, а после подхватывает на руки. Опять.
И несет через большое полупустое темное пространство.
По пути загораются в полу лампы, приглушенные, лишь обозначающие направление движения, и ничего вокруг не видно.
Только то, что мебели практически нет, а вот потолки — высоченные. И окна сводчатые, не закрыты шторами.
За ними — огни фонарей и мокрая зелень деревьев.
Я смотрю в лицо моего первого мужчины, настороженно ища в нем следы недовольства. Если обнаружу, просто уйду.
В конец концов, я ему ничем не обязана.
Сам предлагал, выманивал, целовал, соблазнял. И разрешения на секс тоже не спросил.
Так что…
Но Богдан не выглядит недовольным.
Обеспокоенным, напряженным — да.
Ванная ослепляет яркостью.
Пока моргаю, пытаясь привыкнуть к свету, меня ставят в душевую кабину и закрываются вместе со мной в ней.
— Давай помогу, Кудряшка.
— Я сама…
Мне сейчас почему-то мучительно неудобно, что Богдан будет мне помогать мыться. Странно очень: он во мне был только что. Сексом со мной занимался. А то, что будет намыливать и трогать… Стыдно.
Богдан сомневается, не хочет уходить.
— Давай посмотрю, все нормально? — он пытается все же изучить масштаб того, что сотворил, но я решительно не пускаю.
— Нет. Я сама. — И добавляю простительно, — пожалуйста…
Помедлив, он отступает.
Уже выходя из душа, поворачивается и спрашивает:
— Врача, может?
— Ну не выдумывай… — вздыхаю я, обрадованная, что он меня услышал и не стал настаивать.
— Тогда, может, ванну? Для расслабления?
Я прислушиваюсь к себе, прикидывая, хочу ли я сейчас ванну… И понимаю, что не против.
Киваю.
Богдан уходит, а я торопливо моюсь. Внизу аккуратно, но внимательно. Ничего особенного, как ни странно, не испытываю. Трогать там себя странно, все чувствительное очень, но крови уже нет. Ее и было-то немного, вся, наверно, на джинсах Богдана осталась… Блин… Так неудобно.
Но с этим уже ничего не поделаешь.
Когда выхожу из душевой, вижу огромную джакузи на небольшом постаменте, заполненную водой с белой пушистой пеной.
Свет приглушен, горят свечи в специальных подсвечниках.
И вообще, вся обстановка такая интимная, такая романтичная, что я внутри расплываюсь. И теряюсь.
Для меня?
Правда?
Богдан, уже обернутый полотенцем по бедрам, поворачивается ко мне, он как раз последнюю свечу зажигал, и я вообще дар речи теряю.
Смуглая кожа его так невероятно контрастирует с белым полотенцем, а свечи оставляют причудливые тени по стенам ванной комнаты, по влажным волосам моего первого мужчины…
Отражаются в его глазах. Темных. Опять темных.
Он смотрит серьезно, взглядом скользит от босых ступней вверх по полотенцу — к голым плечам и мокрым волосам.
— Ты офигенная, Кудряшка, — чуть хрипло говорит Богдан, — а я — офигенный везунчик. Иди сюда.
И столько призыва в его словах, что я не могу не откликнуться.
Иду к нему.
Просто доверяя себя, как и пятнадцать минут назад, когда позволила стать моим первым.
Это странно, наверно, и не особенно правильно.
Я не знаю его.
Я понятия не имею, что он за человек, море вопросов к его деятельности, к его мотивам, к его моральным качествам, наконец!
Черт, да мы даже не разговаривали толком!
Но…
Все то женское, что есть во мне, сейчас очень сильно хочет подчиниться. Хочет поверить ему.
Опыт моих подруг, моих знакомых, моей мамы, наконец, твердит, что нельзя верить мужчинам.
Но… Если не верить, то зачем тогда это все?