Глава 27. Чуйка на мужчин

Мне сложно рассказывать личное.

На всю жизнь стойкое убеждение, что никому ничего нельзя говорить о себе. На все вопросы посторонних людей нужно отвечать, что все хорошо. Или нормально. Без подробностей.

И ни в коем случае не жаловаться.

Наверно, это у меня от прабабушки. Она в свои девяносто — невероятно цельная, крутая и очень оптимистичная. Бабушка моя — тоже огонь. Вообще, в нашей семье именно женская линия сильная.

И маму мою, несмотря на неудачи в личной жизни, слабой не назовешь.

Влюбчивой и не умеющей мужиков выбирать, это да. Но кто не без греха?

Динарка на нее в этом плане очень похожа становится, и меня такой расклад невозможно пугает.

Надеюсь, это у нее просто возраст такой дурной. И все пройдет со временем. Ума прибавится. Хотя, не факт, что я доберусь до этого счастливого времени с сохранной психикой.

Во мне проявились черты прабабушки, сто процентов.

Ее упертость, жесткость и целеустремленность, перебивающая все на свете.

А неприятный опыт мамы, который я не то чтобы помню, потому что своего папашу в глаза не видела, а Динаркин отец появился ярким метеором в нашей жизни, когда я была мелкой и в целом еще бессмысленной, но последствия ощущались даже спустя много лет, и все отношения, что были после — лишь слабые отсветы тех двух самых ослепительных любовей в маминой жизни, настроил меня на критичное отношение к мужчинам.

Потому в подростковом возрасте обошлось без влюбленностей.

Макс — это не влюбленность, это — братишка мой, пусть и не по крови. Мы с ним как-то еще с детсада на одной волне.

И в целом, когда человек тебя понимает с полувзгляда и вообще — твой ментальный близнец, сложно его воспринимать как-то иначе.

Мне, например, в голову не приходило никогда посмотреть, каков Макс без штанов. А он ржал надо мной по-дружески, когда я в пору подростковых экспериментов выбривала себе виски или делала временные татухи.

Правда, морды моим обидчикам он тоже бил с радостью, но тут, подозреваю, дело больше в том, что я была — его сестренка, его семья. А семью трогать нельзя никому. В этом вопросе он всегда был офигенно жесткий.

Ну и, когда мне понадобилась помощь, прикрытие, чтоб войти в круг элиты универа и набрать нужных связей, Макс помог с радостью. Тоже ржал, но вписался с удовольствием. Он вообще за любой кипиш.

Вот только с Динаркой мне помочь не смог.

Да я и не просила.

И без того все свои накопленные на Ибицу бабки отдал, чтоб маме моей помочь, когда случилась беда.

Его папаша, не одобряющий нашей с ним дружбы и считающий меня нищенкой, которая сосет бабки из его сына, как раз после этого ему обрезал все денежные потоки. Решил, что бабки я с Макса на свои нужды стрясла.

В итоге, мы с ним, вместо Ибицы, летом рванули в деревню, к моим бабушке и прабабушке.

И маме там стало лучше, на природе.

Динарку оставили в городе одну.

И очень, просто очень зря…

Я смотрю в зеленые глаза Богдана, вздыхаю, подтягиваю на груди простынь и прикидываю, с чего начать, так, чтоб покороче и поконкретней.

Мужчины не любят эмоции, устают от них, особенно от тех, которые, по сути, им нафиг не нужны.

А я, если уж решилась рассказать хотя бы часть правды, должна делать это не просто так, чтоб ему жалко стало меня, дурочку, а чтоб получить конкретную пользу от ситуации.

Его помощь.

Это неправильно: просить помощи у постороннего, а Богдан Александрович, несмотря на то, что между нами было, все же мне посторонний.

И все во мне восстает против такого. Наверно, прабабкины гены орут о том, что мы, Верясовы, сами со всем всегда справлялись. Как в стишке том, про коня на скаку и в горящую избу.

И просить помощи у мужика — значит, попасть в зависимость. А это — очень, просто очень плохо!

Надо самим! Сами справимся!

Вероятно, что-то такое и вертелось в глупенькой башке моей сестренки, когда она сделала то, что сделала…

Но, может, наша семейная традиция не так уж и хороша, если сейчас мы в жопе?

Может, ее надо менять?

— Моя сестра, Динара… — начинаю я, аккуратно подбирая слова, — дурочка.

— Это я уже понял, — кивает Богдан, а после встает с кровати.

И я чуть ли не зажмуриваюсь, настолько его голое тело ослепляет. Выдыхаю сквозь зубы свое возмущение и волнение от увиденного.

— Я кофе сделаю, — между тем, Богдан Александрович совершенно спокоен, хотя моя реакция вряд ли от него укрылась, вон, как усмехается довольно, — а ты продолжай. Я слушаю.

Слушает он.

Как тут говорить, когда тянет… не говорить?

А смотреть?

И, возможно, даже фотографировать?

Офигенный же!

Эта спина, мускулистая, мощная такая, задница… ох…

И впереди все тоже очень… Вот просто очень.

Перевожу взгляд на свои нервные пальцы, сосредотачиваюсь.

Нет уж.

Знаю я, зачем он это делает, гад такой! Понял, что я не планирую быть излишне откровенной, вот и дезориентирует! Самым подлым образом дезориентирует!

Не стесняясь, поворачивается лицом, насвистывает, засыпает кофе в турку…

А я смотрю ниже пояса. И краснею до корней волос.

Это реально во мне было? Все? Полностью? Блин, надо проверить себя на травмы. Они, сто процентов, должны быть…

— Твоя сестра — дурочка, — Богдан, оказывается, все мои смены выражений наблюдает на лице и легко считывает. Бровь чуть приподнята, глаза смешливые.

Черт! Соберись, Тамира! Это всего лишь член!

— Да, — киваю я, решив больше не смотреть на опасный объект, комкаю простынь в пальцах, — дурочка. Понимаешь, ей восемнадцать… И мозги там только проявляются… Она… Совершила ошибку. Доверилась не тем людям. А я не уследила. Была… Занята.

— С этим длинным парнем? — неожиданно прерывает меня Богдан, — кто он? Твой приятель?

— Макс? — я удивленно моргаю, сбиваясь, — а… Нет… Верней, да, приятель. Друг. Он — мой друг. Еще с детского сада.

— И все? — Богдан аккуратно снимает турку с плиты, постукивает ею по столу, ждет, потом ставит обратно. На меня не смотрит. Но тон такой… Безразличный. Нарочито.

— Да, — киваю я, — все. Просто друг.

— А он тоже так думает?

— Тоже, — обрубаю я, начиная злиться. К чему еще оправдываться? — Речь не о нем.

— Я помню. О сестре.

— Да! — с вызовом смотрю на Богдана, — о сестре. Но, если тебе не интересно, то закончим. Ты сам спросил. Я не навязывалась.

Богдан переливает кофе в чашку. Молчит.

А затем говорит, не глядя на меня:

— Прости. Я ревнивый. Оказывается.

Ой…

Мне это признание неожиданно!

Он меня ревнует к Максу? Правда, что ли? И… И как мне на это реагировать?

И почему мне от этого так тепло?

Блин, не Динарка дурочка, а ты, Тами!

Нельзя так!

Решаю никак не комментировать слова Богдана, делаю вид, что все в порядке вещей.

— Короче говоря, в середине лета примерно, как раз после ее выпускного, она сделала одну фигню. Решила заняться… веб-камом.

Выдавливаю из себя эту гадость и задыхаюсь буквально. На Богдана боюсь смотреть, понимая, что, если сейчас увижу в его глазах осуждение или брезгливый интерес, то просто убегу отсюда.

Но Богдан вообще не показывает, что удивлен моим признанием, шокирован им.

Он ставит чашу на стол, добавляет корицу, отчего по комнате разносится упоительный аромат.

Я, словно завороженная, смотрю на его руки. Ловкие, умелые, отточенные движения. Гипнотизер. Во всем.

В самых маленьких проявлениях.

Опасный какой мужчина.

Но, надо продолжать, раз так реагирует. Явно ждет ведь.

— Она… — облизываю губы в волнении, — она ничего такого… Раздевалась только… Ну… Трогала себя… И ее приглашали на приват… Ты знаешь, что это такое?

Кивает.

Поднимает на меня взгляд. Спокойный очень.

— Пока ничего криминального не вижу.

Что?

Удивленно открыв рот, смотрю, как он идет ко мне с кружкой в руках.

Ставит колено на кровать, отдает мне кофе и говорит тихо:

— Не смотри так, Кудряшка. А то я могу потерпеть с твоей историей и придумать, как использовать твой приоткрытый ротик… Очень хочется, веришь? Не искушай.

Ох… Гад. Развратник.

Торопливо забираю кружку, отползаю по скользкому шелку подальше.

И настороженно делаю пару глотков.

Кофе офигенный.

И Богдан, бессовестный, Александрович — тоже офигенный.

И в голове у меня — мгновенная картинка того, как именно он мой рот мог бы использовать… О-о-о…

Ну вот как тут рассказывать?

Хотя… Легко!

Ловлю себя на том, что накал спал, и говорить становится легче. Словно о ком-то постороннем рассказываю, а не о тупости, стыдной и дурной, которая легла на нашу семью позором несмываемым.

А ведь еще недавно я даже думать об этом не могла без ярости и стыда!

И дико боялась, что о сделанной Динаркой глупости узнает мама. Или бабушка с прабабушкой!

— Она совсем недолго проработала… И… Ее начал преследовать один мужчина… Он вызывал ее на приват, платил деньги. А когда платят деньги в привате, то могут сохранять себе видео…

Богдан кивает, значит, в курсе. Или просто понимает. Не уточняю, торопливо продолжаю.

— Динара была под псевдонимом, но лицо не скрывала. Дура.

Богдан снова кивает.

Ну да, тут не поспоришь.

— И один из ее… клиентов… — выплевываю это слово с ненавистью. Моя сестра! Клиент! Блядь!!! — он выяснил, кто она, ее номер телефона выяснил… И начал шантажировать. Заставил приехать к нему… Домой…

Богдан хмурится, и я добавляю:

— Она сбежала. Удалось. Но она его запомнила. Просто внешне. А потом, в августе, когда я пошла в универ по делам, она со мной увязалась и его увидела…

— Ректор? — спрашивает Богдан без особого удивления, тянется к сигаретам, закуривает, ложится на спину и выдувает дым в потолок.

— Да. — Изучаю его профиль. Породистый какой. И испытываю острое сожаление. После этой истории он не будет ко мне относиться, как раньше. Не будет. — Он нас не увидел… Динарка закатила истерику. И я все узнала… Как меня там инфаркт не долбанул, не знаю. Понимаешь, у мамы в начале лета случился инсульт… Она еле выбралась, но последствия серьезные. Мы потратили все средства. Накопленные, родственников, Макс помог очень… И Динарка решила, что тоже должна помочь. Вот и… Помогла.

— А ректор в курсе про то, что она — твоя сестра?

— Нет, — вздыхаю я, — не думаю. Иначе он бы… Ну, мне кажется, что как-то дал понять. У нас с Динарой разные отцы. И прописана она не со мной, а у бабушки. Я понимаю, что при желании все легко выяснить, но, судя по всему, у него не было желания…

— Или возможности, — добавляет Богдан.

— Но он Динарку преследовал. Писал ей гадости, угрожал, что, если не приедет еще к нему, то он все выложит в интернет. Что у него все на флешке…

— А почему ты думаешь, что флешка в рабочем сейфе?

— Он сказал Динарке… Похвастал. Странно, теперь я это понимаю.

— Нет, не странно.

— Почему?

— Долго объяснять, — вздыхает Богдан, докуривая и переворачиваясь на бок.

Подпирает ладонью голову изучает меня.

— Но я же тебе объяснила! — возмущаюсь я, чувствуя себя совершенно беспомощной и опустошенной. Словно груз с души свалился. И в то же время… Странно все. Рассказала.

Что дальше-то?

Оглядываюсь зачем-то и замечаю какие-то листы у кровати.

— Что это?

Тянусь за одним из них, ловлю движение Богдана, словно он хочет перехватить мою руку и сам себя тормозит.

Я смотрю на лист бумаги. На свое лицо на нем.

Поднимаю ошарашенный взгляд на хмурого неправильного ассистента.

— Это ты рисовал?