Глава 29. Нет, я знал, что женщины - жестокие существа, но чтоб настолько...

С утра Валентина, как и положено бабе с железными яйцами, основательно покошмарила мою напарницу по нелегкой работе на кафедре, Аньку, и та вот уже третий час плачет.

Работает и плачет.

Нервно стучит по клавишам, вся красная и несчастная.

Ее шмыганье меня бесит, хотя бы потому, что требует каких-то действий. Утешать, там, заводить разговор про то, какая декан сучка, и что у нее, сто процентов, недотрах и прочее, прочее, прочее.

Но суть в том, что мне невероятно пофигу на все, что происходит вокруг.

И мысли мои сосредоточены вообще в другой плоскости: я думаю об одном зеленоглазом неправильном аспиранте, и это до такой степени занимает мою бедовую глупую голову, что на остальные эмоции банально не хватает ресурса.

Потому я делаю вид, что тоже страшно напугана Валентиной, и тупо пялюсь в экран рабочего ноута.

Там ничего не происходит, само собой, потому что свою часть работы я уже сделала. И ко мне у начальства ни одной претензии. Это Анька все на свете продолбала. И вот кто ей сам себе буратино?

Надо быть умнее и ловчее.

Завершив свою работу и отправив Валентине итоговый вариант документа на утверждение, я закрываю ноут и встаю.

— Ты куда? — шмыгает носом Анька.

И подозрительно так пялится красными от напряжения и слез глазами. Ой, блин, тоже мне, внимательная курочка!

— У меня пара.

— А ты все сделала?

— Да, — киваю я, — все сделала и отправила уже.

Последнее я добавляю на тот случай, если вдруг этой овечке придет в голову веселая мысль покопаться в моем ноуте и чего-нибудь там поисправлять. Не потому, что такая правильная, а потому, что такая завистливая.

Пожрать не надо, дай подставить ближнего своего.

Не почему, а просто так.

Знаем, плавали.

Вот кому я не верю и никогда в жизни не буду верить, так это женщинам.

Мама и старшее поколение моей семьи — счастливые исключения.

Динарка — нет.

Она мелкая, дурная, и я тоже от нее все время подвоха жду.

Утром сегодня, когда я домой вернулась, вся измятая и счастливая, она на меня смотрела обиженно.

Опять дулась.

Ну не овечка ли?

Я внимания на это не обратила, слишком много чести дурочке, и без того по ее вине страдаю и ненормальной выгляжу в глазах Богдана. Можно подумать, я сама не понимаю, до какой степени тупо все, что я ему рассказала.

До какой степени моя мелкая засранка-сестра глуповата и недальновидна.

А ее поведение и на меня тень бросает!

Богдану, как мужчине, такие вещи не понять.

Для него в том, что Динарка в вебкам ударилась, криминала особого нет. Ну, покрутила жопкой перед камерой, ну потрогала себя по заказу богатого изврата… И чего? Чего из-за этого переживать?

И я не смогла ему толком мотивы объяснить. Сложно это.

Для него — фигня.

Для меня, с моими планами и пониманием, что мне и без того офигенно повезло, вот так попасть на перспективную работу, в перспективный вуз, и в компанию людей, которая, в принципе, потом может дать мне неплохой старт, поступок сестры — угроза.

И мне, и ей.

Ее не примут в нормальном мире и нормальном обществе, если запись появится в сети.

И меня не примут.

А я столько сделала, чтоб это изменить!

Богдану, богатому мальчику-мажору, человеку, который никогда не знал проблем в жизни, этого не понять.

Какую бы фигню он ни натворил, вряд ли его вышвырнут из того круга, в котором он сейчас.

Вряд ли от него отвернутся его богатые и успешные друзья, его родные, наверняка, не самые бедные люди.

А вот мой мир, пока что, наполовину фикция.

И Динаркины похождения могут сделать его фикцией полностью.

Нет уж!

Всего этого я Богдану, само собой, не говорила, не настолько больная же.

Просто притворилась в очередной раз чуть-чуть наивной правильной девочкой, для которой вебкам — ужас ужасный и страх позора.

Нет, это все так. И насчет нашего с Динаркой будущего — тоже так. Но ещё кое-что имеется, то, что я не сказала Богдану.

Ректор требует не только Динарку себе в постель.

Он еще и бабок с нее требует.

Так называемое, материальное возмещение моральных убытков.

И договориться с ним невозможно.

Про меня он пока не знает, но это вопрос времени.

И что дальше?

А дальше — тоже обрушение всех моих планов.

Нет, надо этот вопрос закрывать и как можно скорее.

Утром я проверила маму, пообнималась с ней, особо ничего не рассказывая, но она, как мне кажется, все прекрасно поняла.

И поцеловала меня в лоб.

Еще мне на почту пришла информация о том, что нас приглашают в хороший реабилитационный центр. Я заявку давно подавала уже, но там мест не было. Теперь появилось место.

Стоимость запредельная, конечно, но у меня деньги отложены, и прабабушка все накопления сняла. Должно хватить.

Ужасно, конечно, что мои близкие остаются без копейки на черный день, потому что бабушка отдала все на лечение мамы еще в самом начале. Ее деньги и помощь Макса нас спасли буквально.

Теперь должен быть второй этап выздоровления. Я надеюсь, что окончательного.

И мне сейчас, в такой ситуации, нельзя терять работу! И учиться надо успешно!

А я тут упала в отношения с мужчиной. Внезапно и некстати.

Но…

Боже, до чего хорошо…

Организм мой весь болит, ноет в разных местах с разной степенью интенсивности, а на лице — беспричинная улыбка, которую приходится контролировать.

— А ты не в курсе, — спрашиваю я у Аньки, — Валентина еще в здании?

— Нет, — угрюмо отворачивается коллега, — они с ректором на какой-то симпозиум уехали. Или не на симпозиум. Не знаю. Но уехали. Она говорила.

— Понятно. Ну, пока.

Я выхожу с кафедры и пару мгновений раздумываю.

Ректор уехал, значит? Интересно…

Загляну-ка я в приемную к нему, уточню у секретарши, когда нам ждать начальство.

С секретаршей ректора, моей ровесницей Виталиной, я хорошо общаюсь.

Она красивая и глуповатая, потому всех любит и не подличает.

По-моему, спит с ректором, но это уже не мое дело. Главное, что не удивится, если я спрошу.

Заглядываю в приемную, но Виталинки нет.

Интересно.

Захожу, осматриваюсь.

Дверь в кабинет ректора приоткрыта.

И, блин, я не знаю, что мной движет.

Реально не понимаю!

Но я иду в кабинет.

Просто… Ну, просто иду.

Понятно, что сейчас, с утра, я не буду даже пытаться лазить в сейфе! И зачем тогда? А бес его знает…

Примерно такие мысли в моей дурной голове бродят, когда приоткрываю дверь кабинета и заглядываю.

Никого.

Кабинет просторный, большой очень.

Сейчас, при свете дня, он смотрится пустоватым.

Невольно взгляд падает на деревянные панели стен, за одной из которых, как я теперь уже совершенно точно знаю, прячется дверь в ванную комнату — место нашего первого тесного… хм-м-м… пересечения с Богданом.

Как он меня целовал там, ох… Как сжимал… Бессовестный, развратный, безумный.

Надо же, как все повернулось…

Знала ли я, убегая от него той ночью, что мы еще встретимся?

И что он, все же, затащит меня в постель? Доведет все до логического финала?

Делаю пару шагов до стола ректора. При этом — постоянно настороже, хватаю бумажку какую-то с длинного стола для переговоров, который расположен перпендикулярно ректорскому. Если что, скажу, что пришла отдать…

Навру что-нибудь.

Тут камеры есть, интересно?

Хотя, если бы были, то нас с неправильным ассистентом давно бы уже полиция искала. Не нужны ректору камеры в кабинете. Не дурак же он.

А вот секретка в замке — вполне.

Почему сейчас-то все открыто?

И какого черта я тут делаю?

Иду дальше и замечаю, что сейф, предмет моего пристального внимания, тоже приоткрыт!

Это что такое, вообще?

Шагаю, не сводя взгляда с полураспахнутой дверцы.

Такая небрежность!

Забыл он, что ли, закрыть?

Ну, а почему бы и нет?

Всякое бывает же!

Самого ректора, неподвижно лежащего возле стола, я замечаю далеко не сразу.

Зато когда замечаю…

Ох, мама моя!

Пялюсь на него, бездумно и медленно отмечая детали: кровь на полу под головой, раскрытые глаза и рот, сброшенные со стола вещи…

И подпрыгиваю на месте, когда за моей спиной тихий голос потрясенно выдает:

— Нет, я знал, что женщины — жестокие существа, но чтоб настолько… Нафига ты его убила, Кудряшка?