Глава 26. Ранель

Двенадцать лет назад.

После того подслушанного разговора мое отношение к маме резко изменилось. Нет, я не перестал ее любить, конечно. Но вот доверять перестал. В душе поселилась какая-то черная горечь, которая преследует меня повсюду. Куда бы я ни шел, я думаю о родительнице и ее запретной связи с хозяином. А еще о ребенке, которого он ей заделал.

Спустя какое-то время мамино самочувствие нормализуется. Тогда я решаю, что она выполнила волю Рустама Каримова и избавилась от беременности. Придя к такому выводу, я не испытываю ни облегчения, ни успокоения. Но, по крайней мере, надеюсь, что подобная ситуация больше не повторится, а со временем и вовсе забудется.

Как же жестоко я ошибаюсь.

Тот роковой день оседает в моей памяти на всю оставшуюся жизнь. Черной кляксой отпечатывается на подкорках сознания. Одной размашистой линией перечеркивает мое детство и ставит в нем жирную финальную точку.

Субботним утром мать по обыкновению молчалива. В глазах – мрачная задумчивость, меж бровей залегла напряженная складка. Мы с ней развешиваем влажное постиранное белье и не издаем ни звука. Я – потому что не знаю, как сформулировать все то, что хочу сказать. Она – потому что глубоко погружена в свои мысли.

– Ольга, тебя хозяйка вызывает, – между рядами белоснежным простыней показывается лицо Инессы.

– Зачем? – мать заметно напрягается.

– Не знаю. Сказала, что срочно. Поторопись.

Родительница кладет только что взятую наволочку обратно в тазик, и я замечаю, как сильно при этом дрожат ее руки. Буквально ходуном ходят.

– Ранель, закончи без меня, – тихо роняет она и нетвердым шагом направляется в сторону хозяйского дома.

Мамы нет около получаса, в течение которого я весь извожусь. Зачем она понадобилась хозяйке? Уж не прознала ли супруга Рустама Каримова о маминой беременности? А если прознала, то что теперь будет?

Когда родительница наконец возвращается в нашу комнату, то первое что бросается в глаза, – это мертвенная бледность ее лица. Сразу ясно, что она чем-то глубоко опечалена. Но вот чем именно – большой вопрос.

– Мам, что такое? – говорю взволнованно. – Чего хозяйка от тебя хотела?

– Ничего, – отвечает она, на несколько секунд прикрывая веки. – Просто дала несколько указаний по поливу грядок.

Это настолько явная ложь, что мне хочется прикрикнуть на маму. Обвинить ее в нечестности и заставить уже снять эту тупую маску христианского смирения. Я знаю все самые уродливые стороны ее жизни! Так какого черта она продолжает разыгрывать этот никчемный спектакль?!

Но вместо того, чтобы выплеснуть праведный гнев, я молчу. А затем и вовсе вскакиваю с места и уношусь прочь. Подальше от этого красивого снаружи, но насквозь прогнившего изнутри особняка. Шатаюсь по округе, допоздна зависаю с пацанами на заброшке и изо всех сил стараюсь не думать о своей семейной драме.

Домой возвращаюсь затемно и без лишних разговоров ныряю в постель. Разговаривать с мамой совсем не хочется. Да она, собственно, и не настаивает. Сидит у себя на кровати и листает потрепанный сборник молитв, что-то невнятно бормоча под нос.

Воскресенье начинается странно. Я просыпаюсь на удивление рано. Открываю глаза с первыми рассветными лучами, но мамы в комнате отчего-то не нахожу. Это удивительно. Обычно в это время она еще спит. Куда же подалась сейчас?

Недоброе предчувствие тугой спиралью закручивается где-то в области солнечного сплетения и тяжелым камнем оседает в животе. Я очень переживаю. Хотя сам толком не могу объяснить, почему.

Выхожу на улицу и принимаюсь разгуливать подле ворот. Туда-сюда. Отчего-то мне кажется, что на разукрашенном первыми лучами солнца горизонте вот-вот появится мамин силуэт.

И он действительно появляется.

Завидев вдалеке родительницу, я ощущаю всплеск радости, но длится он недолго. Ровно до тех пор, пока я не замечаю, что мама еле держится на ногах. Ее ведет то вправо, то влево. Мотает, как лодку при сильном шторме.

Подрываюсь с места и перехожу на бег. Быстро сокращаю расстояние между нами и взволнованно заглядываю ей в лицо. В нем ни кровинки. Губы дрожат. На лбу обильная испарина вышла. Косынка, покрывающая волосы, неаккуратно сползла набекрень.

– Что с тобой?! – паникую я, закидывая ее руку на свое плечо. – Что случилось?!

– Я совершила большую ошибку, сынок, – хрипит она, перенося на меня вес своего тела. – Очень большую ошибку…

– Где ты была?! – не унимаюсь я. – Тебе плохо, мама?!

Она не отвечает. Все силы уходят на то, чтобы передвигать ногами. Каждый шаг дается ей с большим трудом. Мама еле доходит до лестницы, ведущей к дверям нашего домика. А когда доходит – падает на колени и ползет по ступенькам уже на четвереньках. Словно раненная собака.

– Мама! – я чуть не плачу. – Мама, что с тобой?!

Меня разрывает на куски от собственного бессилия. Еще вчера с мамой все было хорошо, а сегодня она при смерти. Что же, черт возьми, случилось этой ночью?!

Добравшись до нашей комнаты, она заваливается на пол. Прямо у порога. Напрягая жилы, поднимаю маму на кровать и вдруг замечаю, что у нее и ноги, и юбка сплошь в крови. Ее так много, что она ручейками стекает по маминым лодыжкам и окрашивает алым белые края ее носков.

Жуткая догадка лезвием вспарывает сердце, и через секунду отвратительная правда доходит до моего мозга.

Получается, мама не сделала аборт тогда. Она сделала его сегодня.

– Подожди немного, – сиплю я, задыхаясь от ужаса. – Я сейчас вызову скорую и приду. Только не умирай, ладно? Пожалуйста, мам, не умирай!