Глава 27. Ранель

Двенадцать лет назад.

Подлетаю к хозяйскому дому и как ненормальный принимаюсь колотить в дверь. Плевать, что еще слишком рано. Плевать, что все спят. Мне надо добраться до телефона и спасти мамину жизнь. Во что бы то ни стало.

– Откройте! – ору я, напрягая голосовые связки. – Пожалуйста, впустите!

По ощущениям я верещу у двери минут десять. А когда она наконец открывается, передо мной предстает хозяйка. Недовольная. Сонная. Кутающаяся в длинный шелковый халат.

– Ты что вытворяешь?! – грозно интересуется она.

– Мама… Моя мама…. Ей плохо, – тяжело дыша, выпаливаю я. – Нужно позвонить в скорую! Срочно!

– Пошел вон! – брезгливо бросает женщина. – Еще раз разбудишь нас посреди ночи, сильно пожалеешь!

Она порывается закрыть дверь, но я не даю ей этого сделать, вставив в проем свой ботинок.

– Вы не понимаете! – кричу я. – Она умирает!

– Ты совсем оборзел, щенок?! – злится хозяйка.

– Алсу! – за ее спиной раздается властный голос Рустама Каримова. – Что случилось? Кто там пришел?

– Выродок твоей мерзкой шлюхи, – ядовито цедит она. – Выгони его. Немедленно.

Дверь распахивается шире, и на пороге показывается хозяин. В его черных глазах плещется раздражение, а я вдруг осознаю, что ненавижу его. Всей душой. Люто. Беспросветно.

Будь я повыше и посильнее, непременно бы вцепился зубами в его шею. Перегрыз бы сонную артерию. Убил бы на месте.

Этот ублюдок ничего другого не заслуживает.

– Моя мать при смерти! – рычу я, задрав голову. – Из-за вас!

– Закрой рот и проваливай, – хищно шипит мужчина. – Еще одно слово – и ты вылетишь отсюда так быстро, что даже пожитки собрать не успеешь.

– Она вся в крови! – не унимаюсь я. – Она умрет, если ей не помочь! Дайте мне позвонить в скорую!

Я пробую силой прорваться в дом, но меня ожидаемо отшвыривают назад. Отлетаю на ступеньки и больно ударяюсь локтем. Но ушибленная рука – последнее, что меня сейчас волнует.

– Ее смерть будет на вашей совести!!! – я ору так громко, что вот-вот выплюну легкие. – Уроды злобные! Сволочи бесчеловечные!

Дверь захлопывается прямо перед моим носом, но я продолжаю упрямо молотить по дереву, обдирая кожу на ладонях. Перед глазами туман, во рту солоно от накативших слез, грудь разрывается от всхлипов.

Мне больно, но осознание того, что маме наверняка больнее, заставляет подняться на ноги и потащиться обратно в домик прислуги. Спускаюсь по лестнице и вдруг чувствую характерное жжение на затылке. Будто кто-то смотрит мне в спину.

Оборачиваюсь и замечаю в окне второго этажа девичий образ. Это Шахерезада. Глядит на меня сверху вниз. За шторкой притаилась. Резко разворачиваюсь на пятках, намереваясь подобраться поближе. Кто знает, может, девчонка сжалится и пустит меня в дом? Мне ведь всего-то и нужно добраться до телефона…

Однако стоит мне сделать пару шагов, как она пасует. Поплотнее задергивает шторы и шарахается от окна. Испугалась трусишка. Такая же бессердечная, как и ее предки, оказалась.

Разочарованно сплевываю на газон и, сорвавшись на бег, припускаю к маме. Она лежит на постели все в той же позе. Глаза закрыты. Простыня под ней пропитана красным.

– Мам, что мне сделать? – содрогаясь от рыданий, падаю перед ней на колени. – Как тебе помочь?

– Д-дай попить… – сипит он еле слышно.

Мигом подрываюсь к кувшину с водой и доверху наполняю граненный стакан. Затем осторожно приподнимаю мамину голову и смачиваю ее пересохшие губы. Учуяв живительную влагу, родительница приоткрывает рот, и я медленно, буквально по каплям заливаю туда воду.

Сделав пару глотков, мама снова кладет голову на подушку и, не поднимая век, произносит:

– Все будет хорошо, сынок. Просто дай мне немного времени, ладно?

– Ты точно не умрешь? – я обхватываю ее худую ладонь и прижимаюсь к ней лбом. – Обещаешь?

– Обещаю.

***

Через пару часов мне все же удается вызывать скорую. Благо, у одного моего школьного приятеля дома обнаруживается телефон.

Люди в белых халатах увозят маму почти на неделю. Все это время я питаюсь лапшой быстрого приготовления и по ночам молюсь о том, чтобы она сдержала свое обещание и выжила.

Кроме мамы, у меня в этом мире никого нет. И я очень боюсь оказаться в абсолютном одиночестве.

Родительница возвращается в пятницу. Подавленная, бледная, но, несомненно, живая. Она торопливо собирает наши вещи в небольшую тележку на колесах и бесцветным голосом сообщает, что в доме Каримовых мы больше жить не будем.

– И куда же мы теперь пойдем? – спрашиваю я, заталкивая свои пожитки в школьный рюкзак.

– Не знаю… Давай попробуем вернуться в храм, – предлагает она. – Может, нас туда хотя бы на время пустят…

Возвращаться в храм мне, если честно, совсем не хочется, но выбора у нас нет. Уж лучше там, чем здесь. Какая-никакая, а все же крыша над головой.

– А, может, мне устроиться на работу, мам? – помолчав, говорю я. – Грузчиком или еще кем…

Родительница замирает и вскидывает на меня взгляд. В ее глазах влажно поблескивают слезы.

– Иди сюда, – она манит меня к себе и крепко обнимает. – Прости меня, мой мальчик. Ты не заслужил такой жизни.

– Да ладно, ма, все нормально…

– Когда-нибудь у нас обязательно все наладится, – она ласково треплет меня по волосам. – У тебя будет много одежды и своя собственная комната.

Это звучит как фантастика, но я все равно киваю. Главное, чтобы мама сама верила в свои слова. Все, что угодно, лишь бы она не расстраивалась.