Глава 37. Ранель

Девять лет назад.

– Ранель, подожди! – прилетает в спину девичий оклик.

Сбрасываю скорость и оборачиваюсь. Придерживая колышущуюся на ветру юбку, ко мне семенит Кристина. Моя новая одноклассница. Она довольно симпатичная, но мы мало общаемся. Где-то на уровне «привет – пока».

– Ты сейчас домой? – заметно краснея, спрашивает девчонка.

– Угу, – отвечаю я, меряя ее оценивающим взглядом. – А что?

– Да так, ничего, – она суетливо заправляет волосы за ухо. – Просто ты так здорово сегодня на физике задачки решал… А у меня с этим беда. Вот я и подумала… Может, ты поможешь мне с последней темой разобраться? Ну, если у тебя, конечно, есть время…

Странно. Раньше Кристина, как и другие здешние девчонки, обходила меня стороной. Боялась. А сейчас вдруг берет и сама на общение напрашивается. Интересно, с чего бы? Все-таки репутация в новой московской школе у меня так себе. Хулиган. Дебошир. Драчун. Зачем хорошей девочке из приличной семьи дружить с таким, как я?

Нет, на самом деле я вовсе не такой отбитый псих, каким обрисовывают меня школьные байки. Просто, когда я перевелся в новое учебное заведение и местные царьки стали давить меня своим авторитетом, передо мной встал выбор: драться до полусмерти или согласиться с позицией слабого. Я, естественно, выбрал первое.

Тот случай имел для меня ряд важных последствий. Во-первых, несколько недель невеселого пребывания в больничном стационаре. Во-вторых, неожиданно свалившийся на голову авторитет среди сверстников.

Поразительно, но, как выяснилось, умение эффектно навалять своим обидчикам мгновенно подбрасывает тебя на верхнюю ступень школьной пищевой цепи. Пара удачных хуков – и ты больше не стремный новенький, с которым никто не общается, а самый что ни на есть лидер. Сразу появляются друзья, приятели, и даже красивые девчонки вроде Кристины начинают проявлять интерес.

– Без проблем, – пожимаю плечами. – Помогу.

– Отлично! – взволнованное лицо Кристины озаряется улыбкой. – Ну что, тогда к тебе пойдем?

– Нет, – веду подбородком. – Ко мне нельзя. Давай лучше к тебе.

Мы с мамой снимаем комнату в коммуналке. Небольшую, недорогую, затхлую. Говоря по правде, мне пофиг, если Кристина увидит условия моей жизни. По шмоткам ведь и так понятно, что я далеко не мажор. Чего я действительно опасаюсь, так это того, что родительница окажется дома. В это время она, конечно, должна быть на работе, но лучше все же не рисковать... А то всякое бывало.

– Ладно, давай, – тут же соглашается девчонка. – Я тут недалеко живу. Минут пять ходьбы.

Как я и думал, физика оказывается просто предлогом. Об учебниках мы с Кристиной даже не вспоминаем. Поначалу просто болтаем и пьем чай, а потом идем в ее комнату и долго-долго целуемся. Аж до опухших губ и мозолей на языке.

Затем домой возвращаются ее родители, и мы вынужденно прощаемся. Кристина смотрит на меня откровенно влюбленными глазами, а я чувствую лишь приятное моральное удовлетворение. Первый поцелуй с одной из самых классных девчонок в школе – это круто. Надеюсь, дальше – больше.

Кристинкину квартиру покидаю с улыбкой. Однако, чем ближе подхожу к нашей коммуналке, тем тревожнее становится на душе. В последнее время у меня часто так бывает. Иду домой, а сам гадаю: пронесет в этот раз или не пронесет.

Провернув ключ в замке, распахиваю скрипучую дверь и заглядываю внутрь. Обонятельные рецепторы тут же улавливают неприятный запах перегара, и сердце, болезненно сжавшись, наносит особенно хлесткий удар по ребрам.

Сука. Не пронесло. Как и несколько раз до этого.

Мать лежит на кровати. Прямо в обуви и одежде. Руки раскинуты по сторонам. Глаза закрыты. Изо рта доносится свистящий храп. Время только пятый час – а она уже в стельку. На столе стоит пустая бутылка беленькой. Неужели, она ее за день уговорила?

– Мам. Мам, вставай, – приблизившись, трясу ее за плечо. – Опять на работу не ходила?

– Ранель? – родительница с трудом разлепляет сонные веки и, еле ворочая языком, произносит. – Ты что, уже со школы вернулся?

– Да, мам, – отзываюсь глухо. – Занятия кончились.

– А я тут прилегла ненадолго. Голова что-то раскалывается …

С болью наблюдаю за тем, как она пытается встать. Как мажется координация ее движений. Как кривится в зевке ее отекшее от пьянки лицо.

Раньше моя мать была красивой. Стройной, утонченной, с большими одухотворенными глазами. А сейчас от этой женщины осталась лишь бледная тень. Родительница больше не молится и не говорит о боге. Не поет во время уборки и не берется за кисть. Она выцвела, иссохла, опустела.

Когда мы, опозоренные и гонимые, уехали из родного города, в ней будто что-то надломилось. Будто треснул какой-то невидимый внутренний стержень, благодаря которому даже в самых непростых ситуациях человек остается человеком.

Алкоголь, депрессия, нежелание жить – на маму навалилось все разом. Я поддерживал ее, как мог, но, походу, этого было недостаточно. Вот уже который год родительница медленно, но верно идет ко дну. И у меня никак не получается привести ее в чувства.

– Вставай, – помогаю ей принять сидячее положение. – Сейчас картошку принесу. Тебе поесть надо.

Мать стыдливо прикрывает рот рукой. Пытается скрыть зловонное амбре. Думает, я дебил и не понимаю, что к чему. Кормит сказками про головную боль. Меня это жутко бесит, но я не подаю виду. Если опять сорвусь, она непременно начнет плакать. А ее слезы – для меня худшая пытка.

Иду на кухню, извлекаю из холодильника сковородку со вчерашней жарехой и ставлю ее на плиту. Затем раскладываю еду по тарелкам и несу их в нашу с мамой комнатушку.

– Вот, поешь, – вставляю в ее руку вилку.

– Больно много, Ранель…

– Нормально, – отрезаю. – Тебе питаться нужно.

Мама без аппетита ковыряется в тарелке, а я, наоборот, в два счета справляюсь со своей порцией. Затем выпиваю большой стакан воды и мрачно интересуюсь:

– Так что в итоге? На работу ходила или нет?

– Не смогла, – родительница смущенно опускает глаза в пол. – Мигрень одолела, вот я и…

До конца не дослушиваю. Рывком поднимаюсь на ноги и, подхватив куртку, вылетаю вон. Мама работает уборщицей в больнице, а значит, ближайшие несколько часов мне придется усиленно драить палаты.

Ну, чтобы ее снова не уволили и нам было, на что жить.