Глава 45. Ранель

Куда ведут эти дороги, мама?

Куда ведут эти тернистые пути меня?

К богу или наподобие?

И сколько я их в жизни уже поменял?

«Перекрестки» Мот

Пять лет назад.

Мать не встает с постели уже вторую неделю. Почти не ест и не пьет. А если какое-то минимальное количество жидкой еды и попадает ей в желудок, то ее тут же рвет. Даже не просто рвет, а прямо выворачивает наизнанку.

Цирроз печени на поздней стадии. Жуткое зрелище.

Теперь мы живем в красивой уютной квартире, но внешнее благополучие уже ни хрена не радует. Потому что внутреннего благополучия нет и в помине. В сердце – сплошная чернуха, уныние и грязь. Я прогнил насквозь, и из хорошего во мне осталась только безусловная любовь к матери. А в остальном – я гребаное исчадие ада. Вместо души – холодный расчет, вместо совести – цинизм, вместо принципов – прибыльный конформизм.

Раньше, когда я был помладше и понаивнее, меня интересовала нравственная сторона жизни. Сейчас – уже похуй. Нравственность – понятие неосязаемое и неизмеримое, а вот возможность обеспечить себя и близких – вполне.

Конечно, порой бывает погано. Настолько, что от одного взгляда в зеркало тошнит и по утрам просыпаться не хочется. Но, несмотря на это, я улыбаюсь. Каждой долбаный день. Ведь, как говорил Клим, жизнь – это божья шутка. А я натурально соткан из черного юмора.

Все восемнадцать лет судьба жестоко смеялась надо мной. Так почему бы мне наконец не ответить ей тем же?

Сиделка говорит, что матери осталось недолго. Пару дней. Максимум – неделя. В общем-то уже смирился с тем, что останусь один, но время от времени все равно ломает. Тоска – зверь беспощадный. Острыми когтями вырывает кровавые ошметки прямо из сердца.

Сегодня сиделка отпросилась пораньше, поэтому с обеда я сам присматриваю за мамой. Ну то есть как присматриваю? Просто сижу рядом и вглядываюсь в ее изможденное, высушенное болезнью лицо. Если она открывает глаза и смотрит на меня, я улыбаюсь и говорю какую-нибудь банальщину вроде того, что все будет хорошо. Если просит попить, помогаю смочить водой губы. Хотя в последние дни она практически ни о чем уже не просит. Просто лежит.

– Сынок? – внезапно родительница распахивает веки направляет на меня вполне осознанный взгляд.

Будто внезапно из оцепенения вышла.

– Да, мам. Я тут, – подрываюсь со стула и падаю на колени рядом с ее кроватью.

– Мне приснилось, что ты сдал пробные ЕГЭ на одни пятерки, – растерянно шаря по мне глазами, произносит она. – Даже математику с физикой, представляешь?

– Тебе не приснилось, – стискиваю ее худую ладонь. – Я правда хорошо сдал.

Я рассказывал ей об этом на днях, но она тогда была в полузабытье. Потому, вероятно, и решила, что это сон.

– Ты такой молодец, Ранель, – хрипит еле слышно. – Я очень тобой горжусь…

К горлу подкатывает предательский ком. Сглатываю. Морщусь.

– А как же работа в автосервисе? Не сильно отвлекает от учебы? – тревожится она.

Ни в каком автосервисе я, разумеется, не тружусь. Хрен бы я там заработал столько, сколько зарабатываю сейчас. СТО – это просто легенда, призванная скрыть истинное положение дел. Я, может, и бессовестный, но признаться матери в том, что угоняю буржуйские тачки, духу все равно не хватает.

– Нет, мам. Я справляюсь.

– Я так рада, что ты у меня есть, – ни с того ни с сего произносит она. – Все-таки дети – это великое счастье…

Чувствую неловкость. Не понимаю, с какого перепуга ее потянуло на столь откровенную сентиментальщину. Но перебивать не решаюсь. Молча впитываю поток ее слегка заторможенных излияний:

– Знаешь, Ранель, а у тебя ведь мог бы быть братик… Или сестренка…

– Ты сейчас имеешь в виду свою беременность от Рустама Каримова? – во мне закипает тихая злоба.

Прежде мы с мамой никогда не обсуждали эту тему. Но мрачная тень той неприглядной истории висела над нами всю жизнь.

– Да… Я очень хотела этого ребенка. Был бы у меня еще один смысл, были бы силы жить… А теперь я детоубийца, Ранель. Тяготит меня эта ноша, отравляет…

Моя мать – неисправимый романтик. Рациональная часть жизни так и осталось для нее непостижимой, зато мир грез и бесплотных мечтаний всецело принадлежит ей. Как она собиралась содержать этого гипотетического ребенка, если мы с ней вдвоем-то еле выжили? Это логичный вопрос, который я, как всегда, не задаю.

– Они заставили меня сделать аборт, – сипит мама. – Буквально заставили… Сказали, если я сохраню ребенка, то больше никогда тебя не увижу…

Пиздец. Я знал, что Каримовы – нелюди, но о том, что они так грязно угрожали маме, даже не догадывался. Возможно, их слова были просто блефом, на который моя доверчивая родительница ожидаемо повелась, но от этого ни хрена не легче.

– Поначалу я хотела схитрить… Сделала вид, что покончила с ребенком, а сама копила деньги, чтобы уйти… Но ложь вскрылась. Они узнали. В больнице меня уже не принимали, потому что срок был большой. И тогда они отправили меня к какой-то бабке…

Мама замолкает. У нее не хватает сил закончить мысль, хотя отвратительная суть сказанного в общем-то и так ясна.

По ее виску стекает одинокая прозрачная слеза и теряется где-то в рано поседевших волосах. Мои же глаза, напротив, сухи. Но где-то внутри, под левым ребром, мучительно ноет.

Родительница всегда была беззубой. Слишком блаженной, слишком безотказной и слабой для этого кровожадного мира. И треклятое прерывание беременности окончательно его доконало. Именно с того момента жизнь матери пошла по наклонной. Именно из-за ублюдка Каримова она окончательно потеряла себя. Аборт, губительное пристрастие к выпивке и как итог – смертельная болезнь в неполные сорок.

Вот так Рустам Каримов убил мою мать. Медленно. Жестоко. Безнаказанно.

– Успокойся, мама. Все будет хорошо, – снова повторяю заюзанную до дыр ложь. – Тебе переживать вредно.

– Прости меня, сыночек, – с хриплым отчаянием в голосе шепчет она. – За все прости… Не повезло тебе со мной. А вот мне с тобой – очень.

До скрежета зубов стискиваю челюсти и отворачиваюсь в сторону.

Больно, сука.

До головокружения больно. До умопомрачения. До бешеных искр из глаз.

Но жизнь – это гребаная шутка, верно?

Поэтому я натягиваю привычную улыбку, ласково провожу ладонью по маминой голове и спокойно произношу:

– Отдыхай, мам. Спи. Я тебя очень люблю.